-- Нет, я пошла. Надо читать!
Смеется, забавно, по-детски, морща нос, и с ленивой грацией поднимается с моего низкого дивана. В Андреевском, во всей его длинной, стройной фигуре, много изящества, много именно грации, женственной, природной, без всякого "мужского" фатовства. Он это знает. Поэтому и шутит со своим "пришла, ушла". Забегая ко мне постоянно, -- "на 17 минут!" -- всегда затем отправляется "читать". Неизвестно что, может быть, дело, может быть, Пушкина. Я не спрашиваю, смеемся, прощаемся. За эти семнадцать минут, он уже успел рассказать все про себя, -- от важного до потери любимого кашне (впрочем, и это важно, кашне для него драгоценность!).
Подружились мы почти сразу. Не знаю, однако, назвать ли наши отношения "дружбой"? Хотя еще меньше -- приятельством. Как ни странно, у этого человека, избалованного общим приветом, успехом, имеющего друзей, семью, наконец, любимую женщину, -- не было "куда пойти"; с этим ощущением он и шел ко мне, и, думается, чувствовал себя чем-то вроде моей "подруги". И подружество его было тесное, теплое, милое. Если, в первую голову, нужное ему самому, если мною он никогда особенно не интересовался, -- то ведь нам обоим довольно было одного общего, неослабевающего, интереса: к нему самому, к С. А. Андреевскому.
Такому "подружеству" предшествовал, впрочем, период веселого, юного приятельства. Мне еще не было девятнадцати лет, Андреевскому шло за сорок, и уже виски у него красиво серебрились, а приятельство все-таки было юное: мой друг переживал тогда самую блистательную юность своей жизни -- первые месяцы первой и единственной любви.
Андреевский не делал и не сделал тайны из своего романа. В "Книге о Смерти" много отрывков (и прекрасных!), где, не забывая ни внешних подробностей, ни дат, он описывает первую встречу с Маделеной Юнг и всю историю любви. Пытается выразить и свои переживания, но тотчас обрывает: "Нет, не могу! Нельзя! А все-таки тянет...". Его очень тянуло к целой "Книге о Любви"; но писал он о любви только в книге "о смерти". Любовь для него была такой же, той же, ошеломляющей загадкой, как смерть.
Мне пришлось очень близко подойти к его роману, близко вглядываться в него. Оно кажется мне странным, опять "необщим". И если я ниже коснусь его, еще понятнее станет "необщность" души героя, а может быть, узнаем мы кое-что новое и о любви.
2
"Юными приятелями" -- мы встречаемся часто, везде: в "Литературке", на Гороховой, в Шекспировском Кружке Спасовича, на собраниях у Вейнберга... В Л. Обществе перекидываемся стихотворными эпиграммами, у Спасовича -- притворяемся чинными, а дома, у нас, бегаем по комнатам, взявшись за руки; Андреевский вдруг произносит торжественную речь перед гигантским желтым утенком на камине, уверяя, что это "гений дома"; или, угомонившись, читает нам Тургенева, Мотана... Читал удивительно: с простотой... "доходящей до аффектации", -- шутили мы, но, в сущности, с отрадной простотой.
Урусов (он уже переселился в Москву, но часто наезжал), при всей искрящейся душевной светлости, понимании и обожаний прекрасного, казался грубее, шумнее. Как адвоката его считали талантливее Андреевского. Но их ни в чем нельзя сравнивать. Эти друзья были так различны, как... как только одни люди бывают различны.
Оба читали хорошо... кто лучше? Оба любили Пушкина... кто больше? Вот они читают у нас "Моцарта и Сальери". Андреевский, конечно, Моцарт, Урусов -- Сальери. Изумительное чтение, ни с каким сценическим несравнимое. Кончили -- и кому-то пришло в голову: а если повторить -- наоборот? Урусов Моцарт, Андреевский Сальери?