Чуть ли не сам Андреевский это и выдумал. Он любил свою манеру и, пожалуй, хотел, с невинным тщеславием, оттенить ее. Во втором чтении Моцарт сделался иной, да и вся вещь изменилась. Мне первый Моцарт нравился больше, но это дело вкуса. А вне вкуса -- кто читал лучше? Одно было несомненно: разные души, разное понимание. Не часто удается с такой яркостью увидеть, прямо ощутить, человеческую различность. Андреевский и Урусов очень любили друг друга. Но и в "Книге о Смерти", в главе об Урусове, есть черточки, подтверждающие, что оба они друг в друге не понимали какой-то важной душевной сердцевины.
3
"Книга о Смерти" возникла рано, еще в период нашего юного приятельства.
Андреевский не был честолюбив. Коренное "недоумение, с которым он открыл глаза" и продолжал жить, лишало его силы, потребной для страсти честолюбия. Но он был тщеславен, -- невинно, ибо откровенно. Радовался написанному, или какой-нибудь своей речи, и ужасно был доволен, если это нравилось другим. При тонком вкусе к поэзии, он не мог долго увлекаться своими стихами и вполне искренно "отрицал" их (отдельные строчки любил, впрочем, вспоминать и повторять). Да в стихах и не удавалось ему коснуться самого своего важного.
Но вот "Книга". С ней было так: написал "Смерть сестры Маши". "Само написалось", -- говорил он. Прочитал в тесном кружке, у нас. Все мы пришли в восторг от художественности отрывка.
-- Эту "Смерть" надо скорее напечатать, -- сказал кто-то. -- Ничего равного нет в сегодняшней литературе!
Тут Андреевский и объявил свое (может быть, внезапное?) решение: не только скорее -- он совсем не будет печатать "Маши"; он хочет писать целую книгу "О Смерти", и только после его смерти будет она напечатана.
Казался растроганным: поверил и в художественность своей вещи, и в то, что она больше, чем только литература: он не хочет литературных лавров, не будет печатать при жизни...
И он как-то с двух сторон влюбился в свою "Книгу". Тщеславие выразилось в невинном "ухаживании" за ней: отдавал переписывать на особом ремингтоне, прекрасно переплетал отдельными томами, один экземпляр спрятал в сейф... И не было в Петербурге знакомого человека, -- не говоря о друзьях, -- кому бы эта книга не была посылаема на прочтение. Дорожил всеми отзывами и любил говорить о них. Да, было тут и наивное тщеславие, но было и что-то другое, заставлявшее преувеличивать значение книги: в ней он силился выразить свою ошеломленную жизнью и смертью душу.
Но что же такое эта книга?