Принялся неестественно болтать, заплетаясь в чепуху, потому что думал о другом. Думал: что же я могу, когда ни минуты не остаюсь с ней наедине? И тотчас: ведь и Жюльен не оставался, ведь он и за руку ее брал при подруге: в темноте, правда, в саду...
Вызваться проводить -- нельзя, не принято. От кузин вечером ее провожала прислуга. Да и что в грязи, -- улица не сад...
Я встал раньше. Поцеловался с кузинами, как всегда. А руку Марьи Ивановны пожал особенно крепко и задержал в своей на мгновенье. Заставил себя.
Это было, -- честное слово! -- хотя она и не заметила.
А что, если я в церкви, после заутрени, ее поцелую?
Но эта дерзкая мысль привела меня в такое состояние, что вовсе к заутрени не пошел. Сказался дома больным и не почувствовал, что не могу и что будет катастрофа. По той же гнусной слабости не пошел и к сестрам двоюродным в первый день праздника. Только на третий решился... Если даже и встречу, так на третий -- не обязательно же христосоваться. Да и вряд ли она будет...
Ее там не было; но... вскоре она-таки пришла. Христосоваться было ненужно, однако, увидав опять "указание" -- я почувствовал в себе прилив силы и железную твердость. Блаженства -- никакого. Едва заметил бархатку и то, что "она" была не в черном, а в светло-сером платье.
Поздравил с праздником, сел рядом. Объявил, что был болен.
-- Даже заутреню пропустил. А вы?
-- Я здорова, -- сказала Марья Ивановна, удивляясь. -- Мы были у нас. Погода плохая, а то мы и в Кремль ходим.