I
В кухне у меня живет небольшая, плотная и уже не первой молодости собачонка -- Гринька. Я часто с любопытством наблюдаю Гриньку. В нем до крайности развито чувство индивидуализма. Ко всему, что не его "я", -- он относится или со злобой, или с презрением, или с глубоким равнодушием -- смотря по обстоятельствам. Так, к людям, когда они не дают ему возможности для проявления его "я", -- с равнодушием, к кошкам, когда они не садятся на его постель, -- с презрением, к собакам, когда они проходят мимо, -- со злобой. Вид каждой собаки приводит Гриньку в исступление. Я думаю -- потому, что в собаке он ярче ощущает подобное ему "я" -- и не может примириться, что оно существует. Если бы Гринька умел анализировать свои чувства, он бы думал: "Как? Не я, а такой же? Зачем же он, когда уже есть я? Пожалуй, он тоже любит телячью грудинку? И ему дают, и он съедает, и я эту самую уж никогда не съем, потому что он, совершенно ненужный, ее съест?!" Негодование, накипающее в эту минуту в Гринькиной душе, вероятно, искренно и величественно. Одна общая любовь -- к телячьей грудинке -- не только не связывает Гриньку с проходящей собакой, а напротив, обостряя ощущение "единого я", воспламеняет до кровомщения. В своем праведном негодовании Гринька бросается на незнакомую собаку, виноватую в том, что она существует, и... поражает ее или терпит поражение, смотря по тому, меньше его она ростом или больше. Я согласен, не все собаки подобны Гриньке: он -- яркий индивидуалист. Яркость характера -- довольно редкий случай и среди животных. Но кто знает? Может быть, он первый из грядущего "нового поколения" собак, и впоследствии принцип индивидуализма сделается у них господствующим, проявится еще ярче, и... на каждой улице можно будет держать только по одной собаке. Если оно так пойдет -- то пойдет очень скоро: ведь Гриньки, на правах животных, -- просты, не лицемерят, принципов своих не осложняют и не замазывают: как чувствуют -- так и поступают, в открытую. Кроме того Гринька идет в индивидуализме до самого последнего конца: ему совершенно и ни на что не нужна проходящая собака. Будь он посложнее и послабее, -- он, может быть, захотел бы, чтобы эта собака полюбовалась, голодная, как он, Гринька, ест грудинку; или удивилась бы его силе и преклонилась перед ним; или... мало ли что! Но Гриньке-индивидуалисту этого не нужно, его счастье не зависит от таких вещей, боюсь, что это нужно -- людям-индивидуалистам...
II
Вполне ли подходящее, однако, слово "индивидуалисты" -- к нашим современникам? Пожалуй, и для Гриньки оно слишком пышно, слишком... благородно; но другого я не знаю. Оставим же кличку. Разберемся в том, что под ее прикрытием делается: в том, что фактически есть -- вместо долженствующего быть.
Я думаю, что главное отличие настоящего индивидуалиста от Гриньки и от Гринек-людей с их человеческими осложнениями заключается в следующем: у первого есть сознание своего "я" и, как неизбежное следствие этого, -- сознание и "не я"; или, иначе, сознание и других "я", подобных, равноценных, -- при условии передвижения единой точки, -- и уже равноценностью, множественностью связанных неразрывно. Такое сознание (понимание) -- есть уже принятие каждого "я" вместе со своим собственным, и притом так, как они есть, то есть неслиянными и нераздельными. У современных же "индивидуалистов" с основами Гриньки -- никакого сознания "я" нет, есть лишь его ощущение; немного более обостренное, чем оно было всегда у людей, правда; но действительно ли это -- движение вперед? Я сказал, что у Гриньки, быть может, собачий прогресс, но возможно, что это и регресс: не расширение, а сужение круга; ведь благодаря тому, что все "не я" (или все "я", кроме одного) не сознаны, -- они выключены из круга, и круг сузился в точку. Почти страшно! Хорошо, что времена переходчивы, что нет стройных исторических законов, что при большинстве существует и меньшинство, что, наконец, это большинство современных, бессознательных, наивных "индивидуалистов" -- состоит из вялых, слабых, бездарных и безвольных маленьких человечков, которым ничто не удается. Хорошо еще, что есть старые люди, которые, не занимаясь модным анализом, твердо, издавна знают, что высказанная мысль судится сама по себе, а не по тому, кто ее высказывает, и остается верной (если верна), даже если бы и не "я", "первый", ее высказал.
У большинства настоящих либералов второй трети прошлого века это знание было. Было ощущение (хотя бы только ощущение!) не одного своего "я", а и всех других вместе, и даже ощущение возможности какого-то последнего "Я" связующего, в их неслиянности, все первые. Они называли Его "идеей". Всякое имя тут -- правда, потому что в самом ощущении -- несомненная вечная правда.
Я стою на том, что именно старые либералы имели это знание, именно они были бескорыстно верны "идеям". Таковы они и по сие время. Конечно, были в прошлом веке и убежденные, искренние "консерваторы", со своими "идеями"; вероятно, есть они где-то и ныне; но, однако, этих "идейных" консерваторов теперь незаметно, так, как будто их и не было никогда. Наши литературные современники, называющие себя консерваторами, -- совершенно напрасно присвоили себе это имя: они все те же собачьи "индивидуалисты", знающие одно единственное "я". Они -- глубоко равнодушны ко всяким "идеям", так же, как декаденты-индивидуалисты, которые, впрочем, ни малейшими идеями и не прикрываются, а прямо говорят, что есть, мол, только "я", а на остальное наплевать.
Впрочем, бывает, что современные "индивидуалисты", при всем их внутреннем единочувствии, прикрываются и не одинаковыми, а разными идеями, одни -- консервативными, другие -- либеральными. Это личное дело каждого и стоит в зависимости от случая, от среды, от способностей... В каждом из двух оппозиционных "лагерей" есть своя возможность для "индивидуалиста" послужить собственному "я". Кроме того, их занимает вечная перебранка, перелаивание; каждый втайне грезит: "Я буду победителем!" Конечно, если бы завтра эти псевдолибералы стали называть себя консерваторами -- тотчас же "консерваторы" перешли бы в "либерализм" (не все ли им равно?) -- и перелаивание благополучно продолжалось бы.
Впрочем, возможно, что "консерваторы" бы и не перешли. Но это отнюдь не из верности идеям, которых у них нет и не может быть, а по той причине, что человек, -- современный "индивидуалист" в особенности, -- очень зависит от обстоятельств. Что ж, дело житейское, понятное. А никто не вздумает требовать от г. Грингмута, чтобы он, внезапно сделавшись французским министром, не стал бы радикалом; или от г. Скворцова, -- очутись он в положении Сербского митрополита, -- чтобы он не объявил, что убийство королевской четы совершалось "по воле Божией". Этого, повторяю, по человечеству мы не можем не понять; и, однако, это только ярче подчеркивает "индивидуализм" наших "индивидуалистов".
То, что происходит в публицистике, -- проникло и в отдел "искусства" наших журналов. Между писателем и читателем все более и более стирается разделяющая черта: сегодня читатель -- завтра писатель. Читает читатель какой-нибудь рассказ какого-нибудь тысячного "подмаксимника" о босяках (уж, конечно, о босяках), и очень ему правится... не рассказ, а собственная мысль: "Ловко! ну-ка я! Может, и "я" так напишу! Да еще вдруг лучше? Понравится". И пишет. То же самое думал, вероятно, и первый читатель "самого" Максима, так же радовался... себе, тоже написал, -- и очень понравилось! А если бы он читал про аристократку в "Русском вестнике" и знал бы, что теперь именно она должна правиться, -- то написал бы непременно про аристократку, и вышло бы не хуже.