Каюсь, мы нередко потешались над ним: посылали в этот "журнал" разные письма под самыми прозрачными псевдонимами, чуть ли не героев Достоевского или Лермонтова; невинный Скворцов не замечал и с гордостью письма печатал. На собраниях же мы ему спуску не давали, припоминая его миссионерские похождения.
Скворцов, конечно, сделался приятелем Розанова. У Розанова закипели его "воскресения", превратились в маленькие религиозно-философские собрания. На неделе собирались и у нас.
Странно, однако: весь этот мир "из-за железного занавеса", духовный и церковный, повлекся, припал главным образом к Розанову. Чувствовал себя уютнее с ним. А ведь Розанов считался первым "еретиком", и даже весьма опасным. Чуть ли не начались Собрания его докладом о браке и поле, самым "соблазнительным", и прения длились подряд три вечера.
А раз было следующее.
Розанов на Собраниях не только не произносил речей, но и рот редко раскрывал. Какие "речи", когда ни одного доклада своего, написанного, он не мог сам прочесть вслух. Другие читали. Ответы на возражения тоже писал заранее к следующему разу, а читал опять кто-нибудь за него.
Раз попросил он прочесть такое возражение, странички 2--3, молодого приват-доцента Духовной академии -- А. В. Карташева. Карташев тогда впервые появился в Петербурге -- из-за "железного занавеса у Николаевского вокзала", из иного мира, вместе со всей "духовной" молодежью. Кстати сказать: в этих "выходцах" многое изумляло нас,-- такие они были иные по быту, по культуре; но изумительнее всего оказался их упрямый... рационализм. Вот тебе и "духовная" молодежь!
Очень помню, как однажды мы с Карташевым сидели, по дежурству, у дверей залы Собраний,-- принимали запись входящих членов. Заседание началось, двери заперли. Мы около полутемного столика тихо разговаривали. Острый профиль молодого Карташева напоминал в те времена профиль Гоголя в последние годы жизни.
-- Верю ли? Если б верить, как в детстве... Но нет... рацио... рацио...-- шептал он, приседая.
Так вот, Карташев, на просьбу Розанова прочесть вслух его странички возражения (весьма невинные), согласился. Прочел. На другой же день был призван к митрополиту Антонию и получил от этого сравнительно мягкого и "либерального" иерарха самый грубый выговор. Хотел было оправдаться -- я, мол, только "одолжил Розанову свой голос", но его не дослушали:
-- Чтобы -- впредь -- этого -- не было.