-- Да, да! Никто этого не говорил; я -- первый... Просто сидеть дома и хотя бы ковырять в носу "и смотреть на закат солнца!..".
И "воля к мечте"... И "чудовищная" задумчивость...
-- Что ты все думаешь о себе? -- спрашивает жена.-- Ты бы подумал о людях.
-- Не хочется...
Не хочется -- интереса нет. А что такое Розанов без внутреннего, его потрясающего, интереса? Ребячески путает и путается, если не случилось наития, бранится -- и ускользает, убегает.
Перед революционными волнениями он уже льнет больше к литературно-эстето-мистическим кружкам, которые, словно пузыри, стали вскакивать то здесь, то там. Заглядывает "в башню" Вяч. Иванова, когда там водят "хороводы" и поют вакхические песни в хламидах и венках. Юркнул и на "радение" у Минского, где для чего-то кололи булавкой палец у скромной неизвестной женщины, и каплю ее крови опускали в бокал с вином.
Ходил туда Розанов, конечно, в величайшем секрете от жены,-- тайком.
В редакции нашей показывался все реже. Воскресенья его -- не помню, продолжались ли; кажется, опустели на время. А когда события сделались более серьезными, Розанова точно отнесло от нас, на другую волну попал.
Мы виделись, кажется... Но мельком. Кто-то говорил, что самые острые дни он просидел у себя на Шпалерной. Не из трусости, конечно,-- что ему? А просто было "неинтересно" или даже "отвращало". Может быть, занимался нумизматикой...
Впрочем, скоро опять появился и даже стал интересоваться тем, что происходит,-- со своего боку. Полюбил "митинги".