Об этом священнике кто-нибудь напишет в свое время. Мы знали его московским студентом-математиком (он писал в "Новом пути"). Потом встречали в Донском монастыре, у его духовника, мятежного и удивительного еп. Антония. Но действительно узнали и поняли через сестру его, Ольгу. Она любила его, ездила к нему в Лавру, но никогда не была под его влиянием. Была близка нам, подолгу живала у нас. Эта замечательная женщина-девушка умерла перед войной, 22-х лет от роду.
Я не буду писать ни о ней, ни о брате: слишком удлинило бы это мой рассказ. Да и жизнь его еще не кончена. Думаю, сильная личность его не пройдет без следа даже в наше смутное время.
Любил ли его Розанов? Уже в предвоенные годы знал его. Но упоминает о нем редко, вскользь: "Вся его натура какая-то ползучая..."
Они видятся, однако, все чаще. Ко времени "дела Бейлиса", так взволновавшего русскую интеллигенцию, Розанов, не без помощи Ф<лоренского>, начинает выступать против евреев -- в "Земщине". Статьи, которые отказывалось печатать даже "Новое время" -- радостно хватались грязной, погромной газеткой.
Были ли эти статьи Розанова "погромными"? Конечно, нет, и, конечно, да. Не были, потому что Розанов никогда не переставал страстно, телесно любить евреев, а Ф<лоренский>, человек утонченной духовной культуры и громадных знаний, не мог стать "погромщиком". И, однако, эти статьи погромными были, фактически, в данный момент: Розанов в "Земщине", т. е. среди подлинных погромщиков, говорил, да еще со свойственным ему блеском, что еврей Бейлис не мог не убить мальчика Ющинского, что в религии еврейства заложено пролитие невинной крови -- жертва.
А Ф<лоренский> сказал тогда сестре: если б я не был православным священником, а евреем, я бы сам поступил, как Бейлис, т. е. пролил бы кровь Ющинского.
В это время к Розанову не только писательские круги, но и вообще интеллигенция -- относились уже довольно враждебно. Повторяю: какая "совместность" человеческая может терпеть человека-беззаконника, живущего среди людей и знать не желающего их неписаных, но твердых уставов? Нельзя "двурушничать", т. е. печатать одновременно разное в двух разных местах. Нельзя говорить, что плюешь на всякую мораль и не признаешь никакого долга. Нельзя делать "свинства" (по выражению самого Розанова), например -- напечатать, в минуту полемической злости, письмо противника, адресованное к третьему лицу, чужое, случайно попавшее в руки. И нельзя, невозможно так выворачивать наизнанку себя, своих близких и далеких, так раздеваться всенародно и раздевать других, как Розанов это делает в последних книгах.
-- Нельзя? -- говорит Розанов.-- Мне -- можно. "На мне и грязь хороша, потому что я -- я".
-- А вы все -- "к черту!..".
Он прав, что ему -- можно. Но "все",-- люди, посылаемые к черту,-- правы тоже, знать не желая, почему "Розанову можно", и отвечая ему таким же "к черту".