Мы узнали все это (Горький, конечно, мне не ответил) от друга и поклонника Розанова, молодого писателя X<овина>, к нам пришедшего. Этот Х<овин> умудрялся в то время держать еще фуксом книжную лавочку, продавал старые брошюрки, даже новенькие безобидные выпускал, вроде сборников, где печатал и последний Розановский "Апокалипсис".
Х<овин>, оказывается, давно уже пытался сделать что-нибудь для Розанова и был в сношениях с Лаврой. Имел известия, что деньги от Горького действительно посланы; надеялся добыть еще и свезти их Розанову сам: ему написали, что Розанов уже не "истощен" и "нездоров", но отчаянно, по-видимому смертельно, болен.
-- Было кровоизлияние; немного оправился -- второе. Лежит недвижимо, но в полном сознании. Питать его нечем, лекарств никаких.
Х<овин> принес нам и последние страницы "Апокалипсиса".
Опять весь Розанов в них, весь целиком: его голос, его говор, и наше время страшное, о котором у нас слов не было,-- у него были. Тьма, голод и холод -- смерть.
"Это ужасное замерзание ночью. Страшные мысли приходят. Есть что-то враждебное в стихии "холода" -- организму человеческому как организму "теплокровному". Он боится холода и как-то душевно боится, а не кожно, не мускульно. Душа его становится грубою, жесткою, как "гусиная кожа на холоду...".
Вот он снова его страх перед холодом. И как страшно холод настигал его. Настиг, внешний, как всех нас тогда, еще перед болезнью; схватил, внутренний, в болезни; и уже не выпустил из челюстей, пока не сожрал -- в смерти.
А защищаться было нечем. "Топлива для организма", еды,-- не было.
"Впечатления еды теперь главные. И я заметил, что, к позору, все это равно замечают. И уже не стыдится бедный человек, и уже не стыдится горький человек..."
Он писал это еще до болезни, еще на ногах (когда, вероятно, окурки на вокзале Ярославском собирал). Один из выпусков "Апокалипсиса", после блестящих и глубоких страниц, кончается: