Т. е. ужасное было, а странное наступает.
Господи: неужели это Ты. Приходишь в ночи, когда душа так скорбела..."
И ничего, совсем ничего, что потом, из монастыря, почти на одре смерти, пишет: "Христианство сгноило грудь человеческую". Он тут же возвращается:
"Душа восстанет из гроба; и переживет, каждая душа переживет, и грешная, и безгрешная, свою невыразимую "песнь песней". Будет дано каждому человеку по душе этого человека и по желанию этого человека. Аминь".
Всегда возвращается; всегда -- он, до конца -- он, нашими законами не судимый, им неподклонный.
Вот почему не нужны, узки размышления наши о том, стал или не стал Розанов "христианином" перед смертью, в чем изменился, что отверг, что принял.
Звонок по телефону:
-- Розанов умер.
Да, умер. Ничего не отверг, ничего не принял, ничему не изменил. Ледяные воды дошли до сердца, и он умер. Погасло явление.
Вот почему показалось нам горьким мучительное, длинное письмо дочери, подробно описывающее его кончину, его последние, уже безмолвные дни. Кончину "христианскую", самую "православную", на руках Ф<лоренского>, под шапочкой Преподобного Сергия.