Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью задохнется и сгниет мой народ".
Не написано ли это уже во время "поворота", уже под влиянием Ф <лоренского>, не в Лавре ли? О нет! до войны, до Ф<лоренского>; в самый разгар того, что звали розановским безмерным "юдофильством". В "Лавре" же, в последние месяцы, вот что писалось -- выговаривалось:
"Евреи -- самый утонченный народ в Европе..." "Все европейское как-то необыкновенно грубо, жестко сравнительно с еврейским..." "И везде они несут благородную и святую идею "греха" (я плачу), без которой нет религии... Они. Они. Они. Они утерли сопли пресловутому человечеству и всунули ему в руки молитвенник: на, болван, помолись. Дали псалмы. И чудная Дева -- из евреек. Что бы мы были, какая дичь в Европе, если бы не евреи". Социализм? но "ведь социализм выражает мысль о "братстве народов" и "братстве людей", и они в него уперлись...".
Переменился Розанов? Забыл свое влюбленное притягивание к евреям под "влиянием" Ф<лоренского>? Это -- о евреях. Ну, а христианство? Православие? Кто Розанов теперь? Что он пишет теперь, в Лавре?
"Ужас, о котором они не догадываются, больше, чем он есть: что не грудь человеческая сгноила христианство, а что христианство сгноило грудь человеческую". "Попробуйте распять Солнце, и вы увидите, который Бог". "Солнце больше может, чем Христос, и больше Христа желает счастья человечеству..."
Что же это такое? Что скажем? Ничего. Розанов верен себе до конца. Он верен и любви своей ко Христу. Тайной, но чем глубже "долина смертной тени", тем чаще молнии прорывов любви. Вот один из этих прорывов, за 6 лет до смерти:
"...все ветхозаветное прошло, и настал Новый Завет". "Впервые забрезжило в уме. Если Он -- Утешитель: то как хочу я утешения; и тогда Он -- Бог мой. Неужели?
Какая-то радость. Но еще не смею. Неужели мне не бояться того, чего я с таким смертельным ужасом боюсь; неужели думать: встретимся! Воскреснем! И вот Он -- Бог наш! И все -- объяснится.
Угрюмая душа моя впервые становится на эту точку зрения. О, как она угрюма была, моя душа...
Ужасно странно.