-- Да право же, Маркинсонъ, я больна...
-- Да полноте, Наталья Юрьевна... Ну, такіе ли бываютъ больные! Что это ныньче за молодёжь, говорилъ онъ, отступая назадъ, и скрещивая понаполеоновски руки на груди:-- вотъ тоже Забуцкую, Лизу, лечилъ... Гренадеръ, не женщина, на пьедесталъ, слѣдовало бы ставить -- дескать, смотрите, господа, какіе должны быть здоровые люди -- а тоже -- дунулъ вѣтерокъ, и вообразила что больна, охаетъ... Или хоть вы? Ну, чѣмъ вы больны? Чѣмъ вы... еще и теперь не дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ? смѣется онъ, оглядывая ее съ ногъ до головы: -- что вамъ еще нужно въ жизни?
-- Ахъ, Маркинсонъ, засмѣялась Суринская: -- вы такой же чудакъ, какъ были, я вижу... Поймите же, что это не шутки.
-- И понимать не хочу-съ.
-- Вы сами согласитесь со мной, когда увидите... И я васъ хочу даже просить лечить меня здѣсь... куда это вы ѣдете?
Маркинсонъ сказалъ.
-- Нѣтъ, вы поѣдете къ намъ, и посмотрите меня хорошенько.
-- Да что смотрѣть, когда я и теперь впя;у, что ничего нѣтъ... Я знаю, вы съ мужемъ за косы все деретесь -- вотъ и причина вся.
-- Ахъ, Маркинсонъ, какой вы мужикъ, засмѣялась Суринская, покраснѣвъ: -- но вы поѣдете. Я васъ не отпущу. И она его взяла за руку.
-- И, что это? говоритъ, смѣясь, въ раздумьи Маркинсонъ:-- я, какъ волкъ, попавшій въ закуту: верчусь все въ этихъ мѣстахъ вотъ уже болѣе недѣли, и никакъ домой не могу попасть. Чортъ знаетъ что!