Совсѣмъ иначе сказывалось то же ожиданіе свиданія на другомъ персонажѣ моего романа, которому, однакожь, предстояло тутъ играть видную роль... Какъ бы удивился простой, безхитростный умъ старика Теленьева, еслибы онъ могъ подслушать разговоръ молодыхъ нашихъ героевъ. Онъ даже многаго, вѣроятно, и не понялъ бы вполнѣ или даже заснулъ бы, слушая такую сушь... Понятно, то были люди поколѣнія рефлекса, ума -- пытливаго ума, во все старавшагося проникать, все желавшаго разлагать и разнюхивать въ самомъ тайникѣ существа всякой вещи, всякаго мелочнаго даже движенія мысли, чувства,-- а онъ, они, ихъ поколѣніе умѣло жить только безхитростнымъ сердцемъ... И какъ въ немъ все это просто проявлялось теперь!
Съ самаго полученія письма, вотъ уже который день, старикъ чувствуетъ себя въ какой-то лихорадкѣ -- душевной, конечно. Желаніе поскорѣе увидѣть сына, столько лѣтъ отодвигаемое невозможностью, теперь, по мѣрѣ приближенія къ своему осуществленію, дѣлалось все болѣе и болѣе нетерпѣливымъ и жгучимъ въ старикѣ. Какая-то странная, полусладкая, полутяжелая разсѣянность посѣтила теперь старика и поселилась непривычною, назойливою гостьей въ его умѣ. Обычныя дѣла откладывались, все какъ-то не клеилось, все что-то ожидалось и все передъ этимъ ожидаемымъ счастьемъ -- стиралось теперь, мельчало: старое горе, заботы, даже всѣ прочія чувства и треволненья. Сколько разъ въ день выходилъ онъ теперь на крыльцо, при малѣйшемъ стукѣ колесъ, и сколько разъ обманывался!... Понятно, поэтому, что сталось теперь со старикомъ, когда колокольчикъ раздался такъ оглушительно у самыхъ воротъ. Сердце на этотъ разъ не обмануло его и сразу подсказало, кто это. "Это онъ", мелькнуло у него въ умѣ: "это онъ╝, и старикъ вскочилъ съ постели босикомъ, въ волненіи, въ жару -- и сталъ усиленно чиркать спички. Проклятыя, какъ на зло всѣ тухли! Онъ и не замѣчалъ, что это происходило оттого, что у него руки тряслись, какъ въ лихорадкѣ. "Господи, да что жь это такое!" произнесъ онъ со слезами на глазахъ.
Нѣсколько минутъ спустя, въ извѣстной уже намъ комнатѣ старика Теленьева, во флигелѣ, происходила слѣдующая сцена:
Обѣ комнаты были ярко освѣщены, несмотря на позднюю пору. Лакей Семенъ, при помощи тёски своего -- ямщика Семена, втаскивалъ въ комнаты чемоданы, узелки, ружье въ чехлѣ и прочую поклажу пріѣзжаго; а самъ старикъ Телемьевъ, въ халатѣ, подпоясанномъ носовымъ платкомъ, въ туфляхъ на босую ногу, еще взволнованный, не успокоившійся отъ волненія, произведеннаго въ немъ первою минутой встрѣчи съ сыномъ (онъ уже успѣлъ однакожъ несчетное число разъ расцаловать его и даже всплакнуть отъ радости) -- скорыми шагами ходилъ по комнатѣ, нетерпѣливо поджидая чего-то. Посреди комнаты стоялъ Василій Алексѣичъ и мокрымъ полотенцемъ поспѣшно вытиралъ запыленное лицо. Когда эта операція была окопчена, онъ шутливо произнесъ, обращаясь къ отцу:
-- Ну, батюшка, готовъ. Теперь хоть что нибудь можно разглядѣть.
Старикъ улыбнулся на эту шутку, поспѣшно взялъ со стола свѣчу и, ласково положивъ одну руку на плечо сына, а другою держа свѣчу передъ собой, принялся пристально разсматривать его.
Предъ нимъ стоялъ теперь молодой человѣкъ съ неправильными, пожалуй, но чрезвычайно выразительными чертами лица. Сильно развитыя скулы, напоминавшія что-то монгольское, вздернутый небольшой носъ, толстыя губы и высокій умный лобъ надъ твердымъ, но добрымъ взглядомъ сѣрыхъ глазъ -- давали всему лицу какой-то особый характеристическій и, рѣдко встрѣчающійся, отпечатокъ. Русые вьющіеся волосы, густые-прегустые, были откинуты назадъ безъ пробора. Какой-то львиный видъ имѣла вся эта косматая, нѣсколько огромная голова. Въ Петербургѣ еще недавно была одна музыкальная знаменитость съ точно такою же головою. Женщинамъ, говорятъ, такія лица очень нравятся...
Старикъ нѣсколько минутъ, съ большимъ вниманіемъ, молча, разсматривалъ эти дорогія ему черты. Потомъ, какъ-бы желая посмотрѣть на весь ансамбль, онъ опустилъ свѣчу и отступилъ нѣсколько...
-- Ну, что, батюшка? улыбаясь, спросилъ сынъ.
-- Ничего, молодецъ, засмѣялся старикъ: -- а все-таки ниже меня ростомъ, пошутилъ онъ и вытянулся рядомъ съ сыномъ:-- и плечи славныя, говорилъ старикъ, хлопая сына по плечу: -- только ужь не знаю, въ кого ты уродился. Я думалъ, что ты лицомъ будешь на мать похожъ, анъ нѣтъ.