-- Ну, полно, что это! Только что пріѣхалъ, Богъ знаетъ черезъ сколько лѣтъ -- и въ первый же день заниматься.
-- На радостяхъ-то и не слѣдуетъ себя распускать, улыбаясь замѣтилъ сынъ:-- тутъ-то и балуется человѣкъ. Нельзя, нужно, батюшка, сказалъ онъ твердо.
Черезъ нѣсколько минутъ чай былъ оконченъ и Теленьевы поднялись съ своихъ мѣстъ. Отецъ, чтобы не мѣшать сыну, отправился хлопотать по хозяйству. Сынъ видѣлъ, какъ старику подали бѣговыя дрожки и онъ съѣхалъ со двора. Старикъ отправился въ поле, взглянуть на кой-какія работы.
XII.
У нашего героя была какая-то особенная способность дѣлать все торопливо. Онъ всегда спѣшилъ, какъ-бы дорожа каждою минутой, будто ему и жить-то всего оставалось нѣсколько часовъ... Вѣчно кипятился. У него рѣшительно не было того, свойственнаго почти всѣмъ намъ, русскимъ, недостатка, принимаясь за дѣло, долго предварительно собираться и мямлить. Онъ какъ будто былъ застрахованъ противъ этого. Если онъ что-нибудь задумывалъ дѣлать, то тотчасъ принимался за дѣло и, нужно ему отдать справедливость, работа у него почти всегда кипѣла подъ рукой. И смѣкалка была огромная. На предварительное обдумываніе всякаго дѣла ему нужно было всегда какихъ-нибудь нѣсколько минутъ. Вслѣдъ затѣмъ, онъ лихорадочно принимался за дѣло, и уже во время самой работы, всѣ частности ея являлись передъ нимъ какъ-бы сами собой. Едва онъ кончалъ какое-нибудь одно дѣло, какъ тотчасъ же, съ тою же лихорадочною поспѣшностью, хватался за другое; кончалъ это -- брался за третье. Одно занятіе смѣнялось у него другимъ. Часовъ шесть или восемь въ сутки отдать для занятья -- это уже было настоятельною необходимостью для него, отъ этого онъ нигдѣ не отступалъ, и развѣ только какой-нибудь исключительный случай могъ нарушить регулярность этого порядка. У него это доходило до педантизма, до странности. Регулярность эта была необходимымъ условіемъ, для того, чтобы онъ былъ веселъ весь остальной день, чтобы ѣлъ съ аппетитомъ и былъ разговорчивъ... Нарушался этотъ порядокъ, не сдерживалъ онъ разъ даннаго слова -- и уже ему Богъ знаетъ что представлялось: и что онъ хуже всякой бабы, и что у него ни капли воли нѣтъ... И Богъ знаетъ еще что! И будетъ онъ цѣлый день казниться, будетъ раздражителенъ до смѣтнаго и злой-презлой. Онъ обнаруживалъ при этомъ замѣчательную силу воли. Теперь, напримѣръ, онъ учился. Если онъ зналъ, положимъ, что утромъ ему нужно быть занятымъ съ семи до десяти часовъ, то рѣдкому гостю удавалось въ это время оторвать его отъ занятій. Это даже доходило до невѣжливости: сидитъ гость -- а онъ вовсе имъ и не занимается, а дѣлаетъ свое дѣло, "да", "нѣтъ" -- только и отвѣта гостю бываетъ, да еще морщится. Ну, гость обидится -- и уйдетъ. Даже на вечерѣ, въ гостяхъ, какое бы обстоятельство ни удерживало его, въ какомъ бы пріятномъ обществѣ ни находился онъ и за какимъ бы веселымъ занятіемъ ни заставалъ его этотъ урочный часъ, былъ ли это праздничный день или будни -- онъ, какъ правовѣрный мусульманинъ, никогда незабывающій свершить намазъ въ урочный часъ, все оставлялъ и отправлялся домой. Знавшіе эту причуду, въ подобныхъ случаяхъ даже и не тратились на упрашиваніе остаться. Ничто тутъ не помогало. Тутъ педантизмъ доходилъ до смѣтнаго.
И сначала это являлось въ немъ какъ-то разсчитаннымъ, натянутымъ, но потомъ втянулось въ его натуру и такое желѣзное самообладаніе, вмѣстѣ съ усмѣшкою въ постороннихъ, вызывало всегда и долю невольнаго уваженія къ нему. И при всемъ томъ, онъ вѣчно былъ еще недоволенъ собою въ душѣ, все ему еще казалось малымъ, все ему мерещилось, что онъ много баклушничаетъ. Я только и зналъ двухъ такихъ замѣчательныхъ субъектовъ въ этомъ родѣ -- его, да еще одного поляка. Этотъ послѣдній даже и его перещеголялъ: идетъ, бывало, куда- нибудь по дѣлу, а самъ, чтобы не терять напрасно времени, на ходу долбитъ французскіе неправильные глаголы.
Даже пріѣздъ къ отцу, котораго Теленьевъ не видѣлъ съ дѣтства, не могъ измѣнить этого обычнаго порядка жизни нашего героя. Все у него сразу же пошло обычной чередой. Какъ только стѣнные часы Александра Осипыча пробили восемь, онъ поспѣшно допилъ свой стаканъ и первый поднялся изъ-за стола.
Войдя въ свою комнату, онъ досталъ изъ порыжѣлаго чемодана нѣсколько какихъ-то книгъ и тетрадей, отворилъ окно, выходившее въ садъ, и присѣлъ къ столу. Черезъ минуту карандашъ его уже бѣгалъ по бумагѣ.
Сдѣлавъ нѣсколько какихъ-то математическихъ выкладокъ, онъ отложилъ это въ сторону и принялся за нѣмецкій переводъ, который вписывалъ въ толстую тетрадь. Черезъ полчаса и это занятіе было уже отложено въ сторону, и онъ сидѣлъ за какими-то военными планами; а еще черезъ часъ, мы увидѣли бы у него въ рукахъ историческій атласъ и тоненькую Веберовскую всеобщую исторію. Во всемъ этомъ была замѣтна уже сроднившаяся съ его натурою привычка къ подобнаго рода занятіямъ. Онъ этимъ никогда не тяготился и всегда принимался за это съ любовью. Если когда-нибудь и случалось, что онъ чувствовалъ неохоту и потребность понуждать себя, онъ сейчасъ же оставлялъ этого рода занятія и принимался за что-нибудь другое. Онъ зналъ, какъ вредно въ подобныхъ случаяхъ насиловать себя, и потому, надъ какою бы скучною матеріею вы его ни заставали, вы никогда не увидѣли бы на лицѣ его принужденія или зѣвоты. Мало того, никогда онъ не развалится во время занятій, какъ дѣлаютъ многіе; напротивъ, онъ и тутъ держится какъ-то особенно прямо. Это ужь что-то врожденное, фамильное было. Мы видѣли въ началѣ романа въ одномъ мѣстѣ, что и у отца его была та же привычка всегда держаться прямо. Никогда также не увидѣли бы вы его читающимъ лежа. Кровать его никогда не была смята. Какъ ее застилали утромъ, такъ она цѣлый день и оставалась, и онъ подходилъ къ ней только тогда, когда ужь нужно было вечеромъ ложиться спать. Цѣлый день онъ былъ въ сюртукѣ и, какъ истинный служака, ни одинъ крючокъ, ни одна пуговица, никогда не были растегиваемы на немъ цѣлый день.
Окончивъ свои "урочныя" занятія въ этотъ разъ на физикѣ, онъ отложилъ все это въ сторону и рѣшился дать себѣ маленькій обычный отдыхъ. Онъ всталъ и прошелся по комнатѣ.