Много великаго создалъ Моммзенъ въ теченіе трехъ десятилѣтій, за время между окончаніемъ третьяго и выпускомъ въ свѣтъ пятаго тома его исторіи. Что для другихъ было бы послѣднимъ сводомъ пріобрѣтенныхъ научныхъ познаній, для Моммзена послужило только исходнымъ пунктомъ его почти безпримѣрной въ научной исторіи всѣхъ странъ и народовъ дѣятельности, для него, перевернувшаго всѣ наши свѣдѣнія о древнихъ эпохахъ Рима и поставившаго ихъ на твердую почву. Но, подобно всѣмъ истинно великимъ умамъ, онъ далеко вышелъ за предѣлы своей спеціальности и, смѣло переступивъ установленную факультетами и традиціями границу, полагавшую предѣлъ между двумя отдѣльными отраслями знанія, показалъ изумительную и всеобъемлющую дѣятельность. Его работы, прокладывая новые пути, не только легли въ основаніе изученія филологіи и юриспруденціи, но имѣли то же значеніе и въ области историческаго богословія и первыхъ временъ среднихъ вѣковъ. При всемъ желаніи я не могъ бы сейчасъ дать болѣе или менѣе подробный перечень хотя бы части его произведеній. За десять лѣтъ до дня празднованія семидесятилѣтія Моммзена одинъ изъ его друзей составилъ списокъ его сочиненіямъ, и ихъ оказалось девятьсотъ двадцать; за послѣднее же десятилѣтіе число ихъ переступило уже за тысячу. Я положительно отказываюсь говорить о его трудахъ въ области хронологіи и нумизматики, о большомъ критическомъ изданіи Пандектовъ, о Солинѣ и Іорданѣ, о Кассіодорѣ и средневѣковыхъ хроникахъ, и о безчисленномъ множествѣ другихъ имѣющихъ, важное значеніе работъ, изъ которыхъ почти каждая, разсматриваемая въ отдѣльности, могла бы обезпечить своему автору выдающееся мѣсто среди ученыхъ. Но я не могу обойти молчаніемъ одно произведеніе: я хочу сказать объ его "Римскомъ государственномъ правѣ", самомъ устойчивомъ по своему значенію изо всѣхъ твореній Моммзена -- книгѣ, которую могъ написать лишь онъ, потому что только юристъ, филологъ и историкъ въ одно и то же время могъ настолько проникнуться духомъ римскаго народа,-- только Моммзенъ одинъ могъ совладать съ этимъ матеріаломъ, съ этой едва доступной для обозрѣнія массой памятниковъ литературныхъ и монументальныхъ. Это произведеніе не только превзошло всѣ прежнія работы, касающіяся той же области, но въ большинствѣ совершенно уничтожило ихъ; вмѣсто неяснаго понятія о древнемъ римскомъ государствѣ создалась прочно возведенная система римскаго права, давшая, наконецъ, должную оцѣнку періоду имперіи. Я склоненъ думать, что это произведеніе, на которое, по увѣренію самого Моммзена, онъ "употреблялъ всю силу умственной работы, чтобы пріобрѣсти въ свое владѣніе всякій годный для строенія камень и чтобы каждую мысль додумать до конца", представляетъ изъ себя образецъ государственнаго права какъ древнихъ, такъ и позднѣйшихъ націй, и только будущія поколѣнія поймутъ его истинное значеніе.

Но пора мнѣ кончить свою рѣчь, хотя многое еще слѣдовало бы сказать и не только о произведеніяхъ, которыя писались или самимъ Моммзеномъ, или возникли подъ его вліяніемъ. Не могу не упомянуть еще о предпринятомъ германскимъ правительствомъ громадномъ изслѣдованіи о пограничныхъ укрѣпленіяхъ у Римской имперіи -- limes -- изслѣдованіи, которое могло быть начато опять таки только Моммзеномъ, съ его энергіей, не отступающей передъ боязнью неудачи, и только имъ можетъ быть выведено на истинный путь. Многое надо бы сказать объ установившейся въ нашей академіи наукъ за время его сорокалѣтней дѣятельности разработкѣ научнаго матеріала. Почти столько же лѣтъ былъ онъ и въ нашемъ университетѣ, гдѣ его вліяніе, какъ учителя, до самаго послѣдняго десятилѣтія сказывалось во всей своей глубинѣ. Весьма возможно, что на долю лишь немногихъ изъ насъ, здѣсь собравшихся, выпало, подобное мнѣ, счастье получить научную подготовку для своихъ работъ изъ его лекцій; немногіе, можетъ быть, принимали участіе въ руководимыхъ имъ историческихъ семинаріяхъ. Строго-научная точность, непоколебимая любовь къ истинѣ, предварительное, такъ сказать, введеніе передъ началомъ каждаго историческаго изслѣдованія, всепроникающая критика, то выражающаяся въ строгомъ порицаніи, то являющаяся подъ покровомъ тонкой ироніи,-- сдѣлали навсегда незабвенными эти часы занятій съ Моммзеномъ, и я думаю, что многіе вынесли изъ нихъ нѣчто большее, чѣмъ только научную дисциплину. Но и тѣ, кому не удалось угнать его ближе, близко, кто не видѣлъ его ни среди серьезныхъ научныхъ занятій, ни среди радостей жизни, кто не знаетъ всей силы его ума въ пониманіи и преодолѣніи жизненныхъ задачъ,-- всѣ, тѣмъ не менѣе, видятъ въ немъ великаго учителя и чтятъ его, какъ истиннаго представителя гуманистическаго образованія, какъ нѣмецкаго профессора, въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Его жизнь была синонимомъ работы и труда -- труда, не отступающаго ни передъ великими, ни передъ малыми задачами, и работы, творческой и самоотверженной какъ во дни юности, такъ и въ старости. Кажется, что даже самая тяжесть старческихъ годовъ не можетъ заставить его сдаться. Онъ стоитъ на жизненномъ пути, полный вѣчно-юной творческой силы, безпрерывно занимаясь разрѣшеніемъ все новыхъ и новыхъ научныхъ задачъ, и съ неизмѣнной вѣрностью подымая голосъ за свои старые идеалы тамъ, гдѣ надо вступиться за свободу, за человѣческія права и за Германію. И, при встрѣчѣ съ нимъ, знающіе его,-- а знаютъ его всѣ,-- почтительно шепчутъ другъ другу: "Это -- Моммзенъ" и ловятъ взоръ его блестящихъ глазъ, и съ благоговѣніемъ взираютъ на его одухотворенное лицо, окруженное, какъ рамкой, волнами сѣдыхъ волнъ.

Да празднуемъ мы, какъ сегодня, девяностолѣтіе великой дѣятельности знаменитаго человѣка! Да шествуетъ онъ среди насъ къ цѣли великаго пути своего полный юношескихъ силъ! Пусть долго еще совершаетъ она свою высокую работу и, какъ проводникъ науки въ жизнь, да будетъ свѣтлымъ образомъ для молодыхъ поколѣній, къ славѣ нашего университета и отечества!

* * *

Но не было суждено осуществиться пожеланіямъ почтеннаго профессора: за нѣсколько недѣль до своихъ 86 лѣтъ Теодоръ Моммзенъ умеръ. Въ послѣдній разъ празднуя день рожденія, Моммзенъ былъ въ приподнятомъ, торжественномъ настроеніи и выразилъ близкому кружку собравшихся у него друзей надежду также провести этотъ день и въ будущемъ году. И вотъ -- только его память можемъ мы портить надъ его свѣжей могилой.

Но и послѣдніе года его жизни были годами огромнаго умственнаго труда. Приняться за окончаніе "Римской исторіи" онъ, конечно, не отважился. Также, къ сожалѣнію, не осуществилась и надежда, что онъ изданіемъ читанныхъ имъ въ берлинскомъ университетѣ лекцій о различныхъ эпохахъ римскаго царскаго періода выполнитъ, нѣкоторымъ образомъ, такъ сказать, пробѣлъ, получившійся между третьимъ и пятымъ томами его Римской исторіи.

Его научныя изслѣдованія все больше и больше стали сводиться ко времени упадка римскаго могущества, и, восьмидесяти съ лишкомъ лѣтъ, Моммзенъ, по окончаніи римскаго "Кодекса о наказаніяхъ", приступилъ къ своей послѣдней большой работѣ, равной по широтѣ плана его "Государственному праву", а, именно, къ изданію "Codex Theodosianus", къ важнѣйшему въ историческомъ отношеніи собранію законовъ, относящихся къ послѣдовавшимъ за императорскимъ періодомъ временамъ. Эта трудная и многосложная работа была его главнымъ трудомъ въ послѣдніе годы его жизни, и еще за нѣсколько часовъ до своей кончины онъ занимался ею,-- Моммзенъ надѣялся черезъ нѣсколько мѣсяцевъ ее издать. Изслѣдованія, касающіяся раннихъ и позднихъ періодовъ римской исторіи, наполняютъ и послѣдніе тома основаннаго имъ журнала "Гермесъ", въ которомъ онъ всего охотнѣе печаталъ результатъ своихъ работъ. Надъ сочиненіемъ о представителяхъ поздняго императорскаго періода онъ работалъ вмѣстѣ съ Адольфомъ Гарнакомъ и, вѣрный своему обычаю, съ самоотверженнымъ трудомъ собиралъ матеріалъ и большую часть его даже самъ обработалъ. Онъ самъ наблюдалъ за издаваемыми академіей наукъ сборниками латинскихъ надписей и древнихъ монетъ, и еще въ прошломъ году одинъ изъ отдѣловъ сборника вышелъ въ свѣтъ въ его обработкѣ. И всякій разъ, какъ бывала кѣмъ-либо открыта важная въ историческомъ или юридическомъ отношеніи надпись, онъ сейчасъ же изъявлялъ готовность помочь товарищу по спеціальности и дать ему нужные для использованія этой надписи комментаріи. Еще 30 іюля этого года появился онъ въ послѣдній разъ въ академіи, -- это было его послѣднимъ посѣщеніемъ стараго очага,-- и самъ сдѣлалъ своимъ коллегамъ сообщеніе объ одной интересной надписи, которая за нѣсколько недѣль передъ этимъ была найдена при раскопкахъ, производимыхъ въ Баалбекѣ по распоряженію императора.

Въ вопросахъ современной жизни онъ принималъ живое участіе. Изъ его научнаго кабинета особенно за послѣдніе годы выходили извѣстія, производившія сенсацію не только среди нѣмцевъ. Его послѣднее публичное слово было произнесено по поводу возстановленія дружескихъ отношеній между двумя родственными по происхожденію націями. И многимъ изъ числа его противниковъ будетъ жаль не слышать больше остро отточеннаго слова неутомимаго борца за свободу и право.

Его необыкновенная работоспособность осталась при немъ почти до конца его дней. Конечно, особенно послѣ окончанія какого-либо большого труда наступалъ упадокъ силъ, иногда на цѣлыя недѣли дѣлавшій его неспособнымъ ни къ какому серьезному изслѣдованію. Но новая задача опять приковывала въ себѣ его вниманіе и съ ранняго утра и до поздней ночи продерживала его за письменнымъ столомъ. Увлеченіе работой помогало ему побѣждать усталость, и онъ никогда не заботился объ отдыхѣ.

Только въ послѣдній годъ сильно начало угнетать его бремя прожитыхъ лѣтъ. Болѣзнь любимой супруги, въ теченіе полвѣка бывшей ему вѣрной подругой, сразу нарушила радостное настроеніе его духа, вызванное полученіемъ Нобелевской преміи. Ослабленіе слуха омрачало ему радость общенія съ людьми, всегда бывшее его жизненной потребностью, какъ необходимый противовѣсъ постоянному умственному напряженію. Къ этому присоединилась болѣзнь глазъ. Все ниже опускались на него тѣни грядущей ночи... Онъ геройски сопротивлялся, во зналъ, что его дни сочтены, и спокойно смотрѣлъ на предстоящую разлуку съ міромъ. И, какъ послѣдній даръ, была ему послана тихая смерть...