-- Нѣтъ, Клара, нѣтъ! Ты не захочешь это сдѣлать, ты меня пожалѣешь, старика. И безъ того у меня было много горя: нужда, смерть матери... и все такое... Я ужъ не тотъ... не тѣ ужъ силы... А и тогда мнѣ тяжело далось... Я не сдержалъ себя, я началъ пить... Дитя мое родное, не бросай меня! Не говори, что ты уйдешь: будемъ жить вмѣстѣ, сколько поживется... Не правда ли, ты больше ужъ не будешь говорить объ этомъ?
Клара молчала. Туманъ сгущался, и сквозь его утреннюю дымку не видно было даже намека на дневной свѣтъ; порывы вѣтра сердито и безжалостно швыряли въ оконную раму большія пригоршни дождя.
-- Да, если ты уйдешь,-- глухимъ голосомъ продолжалъ отецъ,-- я... я не ручаюсь за себя... Я опять запью! Мать умерла, нашъ банкъ обокрали... Хоронить было не на что! Совѣсть замучила меня... Она лежитъ... мертвая, несчастная, а я... Я тогда только понялъ, что обходился съ нею не такъ, какъ она заслуживала. Сидней помогъ... онъ нашелъ мнѣ денегъ, онъ пожалѣлъ меня, былъ другомъ... какъ и прежде. Теперь живется легче, но мнѣ все равно; я скорѣй согласенъ питаться подаяніемъ, только бы ты не уходила отъ меня!.. Твое мѣсто -- подлѣ меня, моя бѣдная дѣвочка!-- Какъ ни беззвучно проговорилъ онъ эти слова, но глубокая жалость, которая въ нихъ заключалась, отозвалась на сердцѣ у бѣдной дѣвушки, и впервые послѣ той минуты, которая ей на всю жизнь разбила всѣ ея надежды, Клара залилась слегами.
XX.-- Благодѣтели и оборванцы.
Съ первымъ дуновеніемъ предстоящихъ зимнихъ холодовъ трепетъ ужаса пробѣгалъ по тѣмъ злополучнымъ созданіямъ, которыя не успѣли хорошенько отдохнуть за короткіе лѣтніе дни отъ зимней стужи и голода. Лѣтомъ все-таки легче дышется всей этой меньшой братіи, вынужденной съ большими трудами и лишеніями кое-какъ отапливать свои лачуги или мерзнуть въ своихъ сырыхъ и голыхъ четырехъ стѣнахъ, съ которыхъ плесень и черные потеки никогда не сходятъ, увеличиваясь съ каждымъ годомъ. Бѣдняку, глядя на зловѣще-темнѣющія низкія облака остается только тяжело вздохнуть, горячо прошептать молитву или крѣпкое ругательство.
Въ довершеніе бѣдствій, съ наступленіемъ зимы и стачекъ въ столицу являются отовсюду переселенцы или ищущіе заработка провинціалы. Рабочихъ рукъ столько, что работы на нихъ не хватаетъ. Еще слава Богу, если часто выпадаетъ снѣгъ.
-- Вотъ и чудесно! На безработицу, и то работа!-- говорятъ они.
Но, Боже мой! Зима такъ длинна и такъ неумолима! Снѣгъ выпадаетъ рѣдко, а студеный вѣтеръ пронизываетъ до костей несчастныхъ, плохо защищенныхъ своими грязными и скудными лохмотьями, отъ которыхъ издали несетъ затхлостью подваловъ. Они какъ бы всѣ сдѣлались подъ цвѣтъ старымъ постройкамъ Шутерсъ-Гарденса. Ужасъ тѣмъ болѣе глубоко проникаетъ въ ихъ сердца, что эти постройки, которыя служатъ имъ пріютомъ, существуютъ послѣднюю зиму: онѣ осуждены на сносъ, а на ихъ мѣсто будутъ возведены образцовыя жилища для рабочихъ.
Въ такомъ-то старомъ, заплесневѣвшемъ домѣ жила и м-съ Канди со своимъ сыномъ, Стефенонъ, который, какъ и дочь ея "Пеннилофъ", довольно-философски относился къ неизбѣжному концу, ожидавшему несчастную пьяницу. Въ самой дальней изъ самыхъ дешевыхъ комнатъ было на что посмотрѣть: тамъ жила цѣлая семья, занимавшаяся разборкою тряпья, за которымъ ходили по улицамъ и по дворамъ дѣти -- дѣвочка пятнадцати и мальчикъ двѣнадцати лѣтъ. Отецъ калѣка сидѣлъ, конечно, безвыходно дома и разбиралъ принесенное тутъ же, въ комнатѣ, гдѣ пили, ѣли и спали. Можно себѣ представить этотъ воздухъ и эту картину! М-ръ Хопъ, глава семьи, несмотря на свое болѣе чѣмъ скромное занятіе, съумѣлъ снискать себѣ всеобщую извѣстность и всеобщее уваженіе. Въ этомъ кварталѣ, гдѣ самой сильной брани было всегда достаточно, онъ выдѣлялся, онъ внушалъ всѣмъ окружающимъ глубокій страхъ своими утонченно-звѣрскими окриками. Малѣйшаго повода было довольно для того, чтобы онъ пригрозилъ кому-либо изъ своихъ дѣтей "брюхо распороть" или "раскроить черепъ". Впрочемъ, на всемъ пространствѣ Шутерсъ-Гарденса не было, кажется, ни единаго ребенка, котораго поминутно не стращали бы всякими такими ужасами. Мать или отецъ образованнаго ребенка пугаютъ его угрозой:-- Смотри, я разсержусь!-- Здѣсь же чумазый, полуголодный ребенокъ вмѣсто того слышитъ:-- Я тебѣ сверну шею!...-- Смотри, я тебя проучу!-- говорятъ въ высшемъ кругу.-- Убью!!-- кричатъ въ низшемъ.
Впрочемъ, на послѣднее никто не обращаетъ вниманія. Дѣло привычное! Но м-ръ Хопъ былъ человѣкъ особенный; онъ умѣлъ заставить всю свою семью трепетать передъ нимъ; онъ умѣлъ заставить всѣхъ остальныхъ жильцовъ побросать свои дѣла и бѣжать, туда, откуда раздавался его грозный окрикъ.