Съ тѣхъ поръ какъ Джонъ Юэттъ лишился своихъ послѣднихъ сбереженій, онъ больше не принадлежалъ -- изъ принципа -- ни къ какимъ обществамъ или кассамъ. Даже члены "собранія" Шутерсъ-Гарденса были теперь лишены наслажденія послушать горячія филиппики "старика Юэтта"...
Какіе были гроши, онъ понемногу приберегалъ ихъ дома въ шкатулкѣ, запертой на ключъ; если-жъ ему когда-либо хотѣлось высказать свое мнѣніе, онъ избиралъ своимъ слушателемъ м-ра Игльса, который умѣлъ дѣйствовать на него успокоительно своею флегматичностью и невозмутимымъ спокойствіемъ.
Ничто не могло такъ отвлечь вниманія Джона, какъ возвращеніе дочери подъ отчій кровъ; даже работая въ своей фильтровой мастерской, онъ ни на минуту не думалъ ни о чекъ и ни о комъ, кромѣ своей Клары; даже во время работы его не оставляло выраженіе тревоги на лицѣ; нерѣдко онъ бормоталъ себѣ подъ носъ что-то совершенно непонятное и растерянно, какъ-то по-дѣтски испуганно, вскидывалъ глазами на того, кто его окликалъ. Между его товарищами сложилось убѣжденіе, что Юэттъ впадаетъ въ дѣтство; между тѣмъ, Юэттъ просто грустилъ, оплакивая ежечасно горькую долю своей любимицы. И часто у него мелькала безумная мысль:
"Ахъ, если-бы Сидней не перемѣнилъ своего намѣренія за послѣдніе четыре года"!
Хоть они и не думали сообщить объ этомъ другъ другу, но и у Клары начала чаще являться мысль, которая сначала ей казалась совершенно неосуществимой. На это натолкнула ее та горячность, та искренность и то смущеніе, которыя проявилъ Сидней въ разговорѣ съ нею. Она не смѣла надѣяться... Она подумать не смѣла... и вдругъ!!
Ее вдругъ озарилъ лучъ счастія, единственнаго, которое еще могло быть ей доступно: счастія -- не дрожать каждый мигъ въ борьбѣ за кусокъ хлѣба, не бояться за грядущій день, не голодать, не оставаться безъ пристанища среди толпы презрѣнныхъ, грубыхъ и злорадныхъ, завистливыхъ созданій, которыя называются "людьми"! Она сама довольно испытала, довольно насмотрѣлась на нищету, и если-бъ только Сидней далъ ей все, что оградило бы ее отъ прямой нищеты!
Да нѣтъ! Не одно только это ее привлекало: она меньше, чѣмъ кто другой, была въ состояніи выносить одиночество, а ея бѣдствія и ея ужасная болѣзнь показали ей, что и она (какъ она ни упряма и горда) можетъ нуждаться въ тепломъ участіи, въ ласкѣ и дружбѣ. Къ отцу она давно уже стала относиться мягче и мало-по-малу искренно къ нему привязалась...
Бѣдная! Побѣжденная судьбою, она уже была не та, что прежде. Она устала бороться... она устала жить!.. Нѣтъ, нѣтъ! Любовь все оживитъ и все освѣтитъ; и Сиднею не нужно будетъ любоваться ея лицомъ для того, чтобы прочнѣе было его искреннее чувство... Конечно, онъ теперь самъ поспѣшитъ придти, и ужъ тогда...
Но онъ не шелъ; шли только дни за днями; шли еще медленнѣе и еще тоекливѣе, чѣмъ прежде!
Какъ-то разъ, когда отецъ пришелъ съ работы, Клара спросила, давно ли онъ видѣлъ Сиднея Керквуда?