-- Пеннилофъ?!-- какъ бы презрительно по ея адресу воскликнулъ Бобъ.-- Проваливай! Усталъ я слушать все одно и то же про нее. Да я ужъ три недѣли, какъ въ глаза ея не видалъ!
-- Врешь, врешь!-- и Клемъ прибавила непередаваемое ругательство.-- Джоллопъ васъ видѣлъ вмѣстѣ, и Бартлей тоже.
-- Это онъ-то видѣлъ? Да онъ ѣздилъ къ матери своей, въ Голертонъ. Не будь же дурочкой набитой! Мало ли чего они еще наскажутъ! Потому только, что эта самая Сю-Джоллопъ для меня все равно, что трынъ-трава,-- вотъ она и пускается болтать про меня вздоръ... Погоди, я ее ужо заставлю на колѣняхъ попросить у меня прощенья... Вотъ увидишь!
Въ манерѣ Боба оправдываться было столько смѣлой, подкупающей простоты, что она видимо убѣдительно подѣйствовали на миссъ Пекковеръ. Однако, она еще нашла нужнымъ подбочениться и посмотрѣть на него такъ пытливо, какъ это не всякій бы выдержалъ. Но Бобъ не сморгнулъ.
Вообще въ объясненіяхъ съ женщинами онъ не имѣлъ обыкновенія прибѣгать къ особымъ нѣжностямъ для того, чтобы усыпить докучную ревность; дѣвушки были для него "все равно, что трынъ-трава". Его ухаживаніе всегда велось какъ-то свысока, точно изъ милости.
"Не будь же дурочкой набитой!" -- вотъ выраженіе, котораго (по его мнѣнію) было болѣе чѣмъ достаточно, чтобы смягчить сердце женщины.
Полчаса спустя, Клемъ дѣйствительно сочла свои спорные вопросы изсякшими и, смягчившись, спросила, любуясь своимъ Бобомъ:
-- А когда же ты мнѣ купишь медальонъ, чтобъ я могла носить въ немъ твои волосы?
-- Пока я тебѣ скажу только: подожди! На будущей недѣлѣ свершится нѣкое событіе... Ну, словомъ, ты можешь подождать.
-- Да ждать-то я устала!.. Смотри! Ты меня не надуешь?