Дженни ушла къ себѣ наверхъ и сѣла за работу.
Дѣдушка по обыкновенію пріютился у открытаго окна и думалъ свои думы; только порой попыхивая трубкой, онъ дѣлалъ вслухъ замѣчанія по поводу Біасовъ или чего-либо касающагося ихъ семьи, и опять надолго умолкалъ. Дженни кончила писать, и дѣдъ подошелъ заглянуть къ ней въ тетрадку.
-- Теперь отвѣтить?-- спросила она и тотчасъ же принялась отвѣчать ему притчу о милосердномъ самарянинѣ. Съ первыхъ же словъ ея было видно, что она привыкла часто разсказывать прочитанное на память, что ея природное развитіе и аккуратныя занятія ограждали ее отъ обычнаго у дѣтей недостатка путаться и сбиваться. Когда она кончила, дѣдъ началъ объяснять ей смыслъ этой притчи, какъ смыслъ всей жизни человѣческой, которая безъ дара милосердія не имѣетъ цѣли.
-- Если бы мы, люди, чувствовали больше жалости другъ къ другу, всѣ наши бѣдствія и муки мигомъ бы прекратились,-- говорилъ онъ.-- Потому только міръ такъ полонъ всякихъ золъ и бѣдствій, что души людскія очерствѣли. Мы видимъ въ каждомъ своего врага и сами не можемъ быть великодушны, зная, что не дождемся пощады отъ другихъ. Мы всѣ свои силы полагаемъ на то, чтобы какъ можно больше заработать для себя, а не для другихъ, до которыхъ намъ нѣтъ дѣла. Подумай объ этомъ и пусть эти слова навсегда останутся у тебя въ памяти: быть можетъ, они тебѣ самой когда-нибудь помогутъ жизнь прожить.
Старикъ опять умолкъ и погрузился въ свои размышленія. Но за прогулкою попозже онъ разговорился, и Дженни съ удовольствіемъ слушала разсказы дѣда о старинѣ, о его житьѣ-бытьѣ въ Лондонѣ шестьдесятъ лѣтъ тому назадъ. Она не замѣтила, какъ наступили сумерки и пришелъ Сидней. По лицу его, несмотря на улыбку, подъ которой онъ хотѣлъ скрыть свою тревогу, Дженни замѣтила, что съ нимъ случилось что-то неладное. Пока она шла впередъ вверхъ по лѣстницѣ, Сидней, какъ всегда, испытывалъ то особое и отрадное ощущеніе, которое обыкновенно овладѣвало имъ, когда ему на встрѣчу вѣяло миромъ и тишиной, запахомъ скромныхъ душистыхъ цвѣтовъ, которые стояли на открытомъ окнѣ старика Снаудона, и теплымъ воздухомъ, который въ верхнихъ этажахъ всегда чище и пріятнѣе, въ опрятной комнаткѣ, убранной ея же руками, Дженни безъ шума скользила мягкими шагами, то передвигая стулья, то приводя что-нибудь въ порядокъ. Въ памяти Сиднея эту картину довершала фигура Снаудона съ трубкой въ рукахъ и непремѣнно у открытаго окна. Все вокругъ говорило, что подъ этимъ смиреннымъ кровомъ царитъ душевное спокойствіе,-- это главное счастіе въ жизни человѣческой.
-- Мнѣ очень жаль, но я не могу завтра съ вами ѣхать,-- началъ Керквудъ, обмѣнявшись радушнымъ рукопожатіемъ съ хозяиномъ дома (Лицо Дженни, стоявшей подлѣ него, мгновенно омрачилось). Случилось нѣчто такое, что меня очень тревожить и я невольно могу своимъ настроеніемъ испортить вамъ все удовольствіе, а этого я себѣ никогда бы не простилъ.
Общая непринужденность пропала, разговоръ не вязался. Вскорѣ, какъ бы сознавая, что безъ нея имъ будетъ свободнѣе, Дженни ушла спать. И въ самомъ дѣлѣ, какъ только за нею затворилась дверь, Сидней обратился къ Снаудону:
-- Вы ничего не слышали про Клару отъ м-съ Пекковеръ?
-- Нѣтъ, ничего, только Дженни часто про нее вспоминаетъ.
Послѣ нѣкотораго колебанія, Керквудъ передалъ старику все случившееся и подробно описалъ свои долголѣтнія отношенія въ Кларѣ и ко всей семьѣ Джона Юэтта; въ заключеніе онъ высказалъ мнѣніе, что Клара врядъ ли намѣрена совсѣмъ оставить своихъ родныхъ и друзей.