("Осенняя воля")
Он узнает ее во всех обликах, и "под узорным платочком цветным", и под черным клобуком монашества, ему дороги и степи с "пестреющими бунчуками", и "прекрасная внучка варяга, что клянет половецкий полон", и в тех же степях вставшая новая Россия, новая Америка с заводами и рудниками, та, для которой "черный уголь - подземный Мессия". Он разделяет все тревоги и радости родины, он любит ее всегда: все равно, грядет ли она на "новое Куликово поле", или превратилась в страшное сонное царство грешных обывателей на "перинах пуховых", страдает ли муками "дней войны" и "дней свободы", или затихает "в молитве и песне раздумчивой". Всегда - она родина, всегда - любимая. Вот почему Блок нашел мужество художественно воплотить и тот самый новый лик, которым обернулась к нему родина, в октябре 1917 года. Он давно знал, что погибла "древняя сказка" монархии, что "король на площади" оказался каменным истуканом, но он знал и то, что за низвержением истукана придет ужас и отчаянье голода, когда лишь немногие сохранят веру в "корабли" с "новою вестью". И если Блок-публицист (в статьях "Россия и интеллигенция"), развивая старую свою тему о роковом и праведном взрыве гнева масс против культуры верхов, не нашел сразу верного тона и наряду с глубокими, меткими мыслями сказал и еще что-то новое, Блок-поэт в этом не повинен.
"Двенадцать" - вечно останется в русской литературе как гениальный образ великой катастрофы. Тут уже нет вопроса об оценке, надо только смотреть и слушать. Жизнь обернулась так, что люди в "рваном пальтишке" с "австрийским ружьем" "палят пулей в святую Русь" и даже в им неведомого, Христа, за сугробами скрытого, который в ином смысле все же с "ними" и их выводит на дорогу. Какую? Этого поэт не знает, не знаем еще и мы. Но он знает другое. Он знает, что нет такой ночи, за которой снова не раздавался бы призывный крик петуха. Он знает, что "велик мрак и холод грядущих дней", что невыносимо трудна доля поколения, которому надо и через это пройти. Но "усталость", "месть" и "отвращение" "затуманят сердце" и "скривят уста" неисцелимо лишь у тех, кто не читает по звездам, кто не умеет быть "сильней и смелей", кто не знал, что прошедшее есть, что "грядущего ночь не пуста". А поэт это знает и говорит другу-современнику: "Железною маской лицо закрывай, поклоняясь прошедшим гробам, охраняя железом до времени рай, недоступный безумным рабам". Тайна поэта - этому научил нас навсегда Блок - в соединении глубочайшей внутренней свободы, независимости духа с непосредственным чувством своей связи с культурной традицией истории и единством человечества. Блок сознает кризис гуманизма наших дней и пытается формулировать новое руководящее начало жизнепонимания. Это ему не удалось, потому что кризис этот "не в смерти, а в славе". Гуманизм в крови у Блока остался, оттого-то так и страдает он, в "не-гуманическую" нашу эпоху. Идеал эстета-артиста и стихийную правду масс нельзя отрывать от гуманизма, это показал сам Блок, ибо не кто иной, как он, с убийственной ясностью изобразил обе бездны: эстетизм культуры "русских денди" и подземный гул стонущих, страшных в вихре мести "низин". Блок связан духовно и с Европой (Гофман, Гейне, Флобер, Италия), и с глубинными традициями русской культуры (Ал. Григорьев, Лермонтов, даже Пушкин). И в одной своей речи он прославил ту верховную свободу творчества, которая помогает поэту преодолеть трагедию, "ни на минуту не отворачиваясь от нее".
1921
Впервые опубликовано: Вестник литературы. 1921. N 10 (34). С. 3-4.