Почернела, порвалась,
В малахиты только тина
Пышно так разубралась.
* См. мою статью "Вечные и проклятые вопросы в мировоззрении В. Г. Короленко", Петерб. сборник "Короленко" изд. т-ва "Мысль". П., 1922. Там же и о выше затронутом вопросе о "социальном" и "философском" поколениях вообще. (Примеч. автора.)
И красные грозди рябины в зареве рассвета кажутся гвоздями кровавого распятия (Тихие песни, стр. 36. "Конец осенней сказки"). "И банальный, за сетью дождя, улыбнуться попробовал День" -- кончается следующее стихотворение ("Утро", там же, стр. 37). Вообще такое распределение эпитетов: день - банальный, ночь -- волшебная, сказочная, является своего рода каноническим в стихах Анненского. На этом пути поэту грозил шаблон сентиментального лжеромантизма, но уберегла его именно беспощадная смелость, последовательность, с которою проводилась эта "обратная" расценка света и тьмы. В основе ее лежал серьезный протест против "круговорота природы", против самого естества стихий.
Не только день чужд и скучен, а порой и страшен Анненскому, чужда ему и весна и вся зиждительно-разрушительная работа весеннего солнца в природе. Ему милы снег и лед -- силы зимы, таяние вызывает в поэте страстную жалость к гибнувшей белизне зимней. Вчитайтесь в изумительные строки "Трилистника ледяного" (Кип. лар., стр. 61-64 нов. изд.).
Пятно жерла стеною огибая,
Минутно лед туманный позлащен...
Мечта весны, когда-то голубая
Твоей тюрьмой горящей я смущен!