И, дрожа, поскорее из сада ушли...
Только раз... в этот раз...
(В марте. Трилистн. соблазна, 3).
Но мечта об иной весне, мечта, воодушевлявшая Алексея Толстого и Вл. Соловьева, еще проникнутых живою верою в чудо Христа, уже не может серьезно покорить поэта скептических годов. Для Инн. Анненского "Лазари забыты в черной яме" (стих. Вербная неделя. Трил. сентиментальн., 3), подлинной веры в воскресение в нем, конечно, уже нет. Есть ли вообще какая-либо вера? Сомнительно и это.
О состоянии полного неверия он, правда, всегда говорит с ужасом. Даже религия Льва Толстого (см. статью "Власть тьмы" в "Книге отраж.") пугает его, как разновидность нигилизма духовного. Анненскому нужно евангелие целиком, с чудесами и без критики, иначе нет настоящего утешения в вере. Тем более безотрадной представляется ему "скучная и жуткая" вера в человека -- царя природы, вера М. Горького и ему подобных (ст. "Драма на дне", там же). Религиозное отрицание Гейне, для которого мексиканский идол Вицлипуцли и бог испанцев одинаково призрачны, а в пустом небе никого нет, мучает и покоряет Анненского своим сильным духом. Анненский -- духовный современник Ницше и Леонида Андреева: он ясно сознает, что "бог умер", что жизнь мира объективно бессмысленна, но сознает это с ужасом и отчаянием. Назад идти не хочет, но впереди ничего не видит. И все яснее выступает для него единственная несомненная реальность -- смерть.
Смерти Анненский посвятил много строк. Тема об отношении его к смерти заслуживала бы специального обследования. Анненский, несомненно, боялся смерти и не только смерти вообще как темного, таинственного начала, а именно будней индивидуальной смерти: трупа, гроба, разложения. Он боялся и жизни, по крайней мере, жизни обыденной, властно и грубо калечащей людей. Но от лап этой "бабищи" он не мог, подобно Сологубу, искать спасения у смерти, как красивой и нежной избавительницы. Смерть ему представлялась безобразной, и факт смерти "в конце" заранее обессмысливал жизнь. "Тю-тю после бо-бо", -- вот, что мучительно перерезывает все надежды на совершенствование человека, говорит поэт в гротескном сонете "Человек" (Трилистн. шуточный, 3). Процесс умирания изображает он с изумительным искусством, пользуясь символом детского шара (игрушки).
Между старых желтых стен,
Доживая горький плен,
Содрогается опалый
Шар на нитке темно-алый