Мах да Мах,
Жизни... ах,
Как и не бывало.
(Посм. стихи стр. 146).
Любовь сильнее смерти -- вот, что обычно спасает и утешает. Знает ли Анненский такую любовь? И да, и нет. Мы уже видели, как глубоко чужда ему любовь и страсть. Ближе любовь-сострадание, любовь-гуманность, жалость и скорбь о всем живущем, тленном и умирающем. Этою любовью он, несомненно, жил, и она повышала в поэте интерес к жизни, расширяла диапазон его творчества, которое в противном случае увяло бы, замкнувшись в узкую тему самоистязания страхом смерти и жизни. Но любовь эта слишком грустная и кроткая, ей смерти не победить. Она может только бессильно ласкать, смягчать ужас, облегчить участь "жертвы накануне гильотины", нежным словом и поцелуем.
И прежде всего это в очень малой степени любовь к женщине. Анненский хорошо знает, что у нас, в отличие от греков, где "Фесей дружбою возрождал одержимого Геракла", -- "у нас осенять и возрождать призвана Мадонна" (2-ая кн<ига> отраж<ений>, ст. "Искусство мысли"). Но Мадонна-утешительница именно перестает ощущаться, как женщина, она для утешаемого мать или сестра, более чуткий, более счастливо одаренный человек духовно в борьбе с жизнью и -- только.
А любовь мужчины и женщины -- всегда страдание для одного или обоих. Бывают, конечно, дивные минуты, но и их скорее дает созерцание издали:
Узорные ткани так зыбки,
Горячая пыль так бела, --
Не надо ни слов, ни улыбки;