Цепкий вал кружа и нажимая.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но когда б и понял старый вал,
Что такая им с шарманкой участь
Разве б петь, кружась, он перестал
Оттого, что петь нельзя, не мучась?...**
* Кипар<исовый> ларец. Трилистник соблазна. 2. Смычок и струны.
** Там же. Трилистн. сентиментальный. 3. Старая шарманка.
Нет, конечно, не перестал бы... Песня из муки рождается и с нею сплетена неразрывно. А всё же сама песня -- не только мука; во всяком случае молчание было бы певцу мукою горшею. Анненский запел и осознал в себе поэта, в сущности, уже на склоне своей краткой (53 г.) [Данное утверждение опровергается ироническим признанием самого Анненского, согласно которому в юные годы он ощущал себя участником поэтического процесса, "был мистиком в поэзии" (см.: Автобиография. КО, с. 495); сохранились некоторые из его ранних поэтических опытов, а также соответствующие свидетельства близких ему людей.], но такой внутренно напряженной, невидимым пламенем сожженной жизни. И, конечно, возможность петь, возможность свободно творить и свои стихи, и лирические трагедии, и глубоко индивидуализованные переводы (из Еврипида и французских символистов), и чудесные статьи -- "отражения" всего, "что мною владело, чему я следовал, чему отдавался, что хотел сберечь в себе, сделать собою" -- была для этого удивительного человека великою духовною радостью. Парадоксально заостряя проблему творчества, Анненский любил его противополагать труду:
"Только неразборчивость или бедность нашего языка заставляет нас говорить, что Гёте трудился над Фаустом. Труд как таковой исключает творчество. Творчество может соединяться с известной долей страдания, оно может рождать иногда довольно неприятные сомнения, ему полезно бывает недовольство художника самим собою, но ни об этом, ни о физических потерях организма, неразрывно связанных с писанием книг или картин, при творчестве не стоит и упоминать, так как все это с избытком искупается той полнотой существования, которой не могло бы и быть без элемента страдания"*.