Дай ей волю, и ее не станет.
Быть, как дым, но вечно молодым...
Есть любовь, похожая на тень,
Днем у ног лежит -- тебе внимает,
Ночью так неслышно обнимает...
Быть как тень -- но вместе ночь и день...
Страсть-обман или мечта-тень, и то, и другое -- "не настоящее". Иное озарение очень редко и то или в прошлом "когда-то", или "о, если бы" (см. напр, изумительное по музыкальности Träumereiв "Трилистн. лунном").
Итак, любовь к единой избраннице -- лишь форма любви ко всему страдаюшему. В сущности, Анненскому весь мир родной и всех жаль. Это очень важно понять, иначе мы не разгадаем главной тайны этого индивидуалиста-гуманиста. Анненский сначала кажется холодным, замкнутым, ему будто только до себя и дело. Да нет же: всмотритесь, как он перевоплощается, как мастерски он умеет находить свое: и в природе, и в человеке, и в растении, и в животном, и даже в "бездушном" предмете. Души вещей ему насквозь видны. Вот, например, часы, сколько раз он о них говорит с нежностью и тревогой. О маятнике "бледном сумасшедшем", что ходит целый день, "волоча немую тень", о "стальной цикаде", что "звякнет и запахнется дверью часовщика", и опять о "лире"-маятнике, которую надо из жалости толкнуть пальцем, немножко лишь поддержать, чтобы вернуть ей замирающую жизнь (Посм. стихи, 72), как -- увы -- никто не догадался сделать с надорвавшимся сердцем поэта. Я уже описывал, как Анненский жалел лед. В той же "Ледяной тюрьме" он с грустью рисует возможные, различные, но все одинаково печальные, судьбы льдинки, если она не сбережет "синий плен" до растлевающих огней весны.
И твой конец -- на сердце у больного,
Коль под землей не задохнешься ты.