1. Извините, милостивая государыня! то чувство, которое почитали вы любовью, кажется нам было не иное что, как сильное желание нравиться. После печальной зимы и скучных провинциальных лиц, явление весны и с нею приятного парижского лица, с блестящими, красноречивыми глазами, с приветливою улыбкою, может показаться очаровательным. Удовольствие, которое против воли находишь в обществе молодого человека, должно быть слишком живо, когда он непосредственно следует за скукою зимних месяцев, проведенных в пустоте замка, и весьма простительно принять его за настоящую любовь: приветствия, соединенные с нежным взглядом и трогательной гармонией приятного голоса, действуют совсем иначе на сердце пятнадцатилетней девушки, нежели шум холодного северного ветра, от которого стучат готические окна и хлопают железные ставни; и мы не удивимся, если первые покажутся истинною мелодиею любви для той, которая целые три месяца осуждена была внимать одним последним. Все сии обстоятельства легко могли обмануть любезную искательницу меланхолии. Она, по совести, может нас уверять, что испытала прямую любовь; столь же естественно ей удивляться, что вместе с любовью не чувствовала она меланхолии; наконец весьма позволительно ей утверждать, что меланхолия есть прибежище любви праздной то есть, счастливой и еще постоянной. Мы, с своей стороны, отваживаемся заметить, что любовь, разумеется истинная, та, которая объемлет сердце и не дает в нем места никакому другому чувству, и счастливая и ненастная, неразлучна с меланхолиею, несовместною напротив с желанием нравиться -- сказать кокетством было бы грубо; но говоря языком наших прародителей, которые никогда не таили правды, и основываясь на их священном правиле: тому, кто солжет, да будет стыдно, осмелимся признаться нашей остроумной сочинительнице, что истинную любовь ее почитаем истинным кокетством, следовательно охотно увольняем ее от меланхолии. Желание нравиться -- возвратимся к учтивости наших современников -- оживляет, приводит в волнение, в беспокойство, следовательно не дает места меланхолии, тихой, ограничивающей душутем единственным чувством, которым она полна, которое для нее дорого, от которого она отделиться не в силах. Любовь, и счастливая и несчастная (выключаю одно несчастье мучительной ревности), до тех пор, пока она остается любовью, необходимо соединена с меланхолиею. Меланхолия не есть ни горесть, ни радость: я назвал бы ее оттенком веселия на сердце печального, оттенком уныния на душе счастливца. Любовь, и счастливая и несчастная, с той самой минуты, в которую поселяется она в сердце, усиливается в нем беспрестанно, и та минута, в которую это стремление прекращается, или уничтожает ее навеки, или обращает ее в тихую, неизменяемую привязанность: в обоих случаях она теряет имя любви, и тогда только отделяется от нее меланхолия. Счастье любви есть наслаждение меланхолическое: то, что чувствуешь в настоящую минуту, менее того, что будешь или что желал бы чувствовать в следующую: ты счастлив, но стремишься к большему, более совершенному счастью, следовательно в самом твоем упоении ощутителен длятебя какой то недостаток, который вливает в душу твою тихое уныние, придающее более живости самому наслаждению; ты не находишь слов для изображения тайного состояния души твоей и это самое бессилие погружает тебя в задумчивость! И когда же счастливая любовь выражалась веселием!? Когда не заменяла она изобильного языка ораторов томности меланхолического взгляда, задумчивым безмолвием, чувством неприметно разливающимся по лицу и понятным для одного только взора, тихим звуком голоса, слышным отзывающимся в одном только сердце? Пока любовь возрастает, до тех пор она неразлучна с надеждою: надеяться и не доверять почти одно и тоже, а неверная надежда в самую минуту счастья соединена с унынием меланхолии. Я говорил об одной любви счастливой, то есть разделяемой и не гонимой судьбою. Любовь несчастная, любовь, наполняющая душу, но разлученная с сладкою надеждою жить для того, что нам любезно, слишком скоро умертвила бы наше бытие, когда бы отделена была от меланхолии, от сего непонятного очарования, которое придает неизъяснимую прелесть самым мучениям. Невидимая цепь привязывает тебя к твоей горести; в ней твое бытие; утратив ее, ты сам уничтожен, ибо все то, что прежде наполняло твою душу, вдруг исчезает... и какой любовник предпочтет мертвую пустоту сию животворному, ничем незаменяемому терзанию своей страсти? Говоря о несчастьях любви, я воображаю только одни препятствия жребия: несчастье утратить то, что украшало бы нашу жизнь, что для нас всего выше, всего святее, чему нет никакой замены, и утратить без надежды возврата, навеки -- такое несчастье может отвратить душу от привязанности к жизни, ибо жизнь мила не собою, но теми привязанностями, которыми животворится наше сердце; но это самое чувство отвращения от жизни может иметь некоторую сладость, меланхолическую, драгоценную, благо единственное; сладость, заключенную в мысли, что ты любим, хотя не должен мечтать о соединении; или в мысли, которая не дает тебе счастья, но в то же время не дает и совершенно разрушиться заблуждению души твоей; в мысли, что сердце, отнятое у тебя судьбою, еще свободно, еще спокойно, еще не отдано; невозможность владеть им тебя терзает, но тайный голос тебе говорит в то же время: переменись твой жребий, и может быть она была бы твоею! Ты призываешь смерть, ты веселишься, примечая, что жизнь твоя, в которой нет уже будущего, начинаешь гаснуть и наконец угасать, но разлучаясь с нею и останавливая на ней последний меланхолический взгляд, ты говоришь: жизнь моя могла бы быть прелестна! Пока человек упрекает одну только судьбу, до тех пор остается ему некоторая обманчивая надежда на перемену: и в сих-то упреках, и в сем-то обманчивом ожидании перемены заключено тайное меланхолическое наслаждение, которое самую горесть делает для него драгоценною. Но если мысль о взаимности, существующей, или только возможной, отделена от любви; тогда исчезает и то, что в самой горести было усладительно для сердца, ты чувствуешь одно утомительное отвращение от жизни; говоря самому себе: я для нее ничто, никогда бытие мое не будет необходимо для ее счастья, ты ощущаешь себя слишком одиноким, оставленным; самое уважение и самому себе некоторым образом теряется: оскорбительная мысль быть ничем для того существа, в котором заключается для нас вес, уничтожает самих нас перед собственными нашими глазами, ты расстаешься с жизнью без сожаления, равнодушный, уверенный, что в ней ничто не может уже перемениться, что никакие обстоятельства не дадут тебе единственного, незаменяемого счастья: любви существа любимого. Вот единственный случай, в котором меланхолия разлучается с любовью и уступает место унынию мрачному; во всяком другом -- выключаю одно мучительное состояние ревности -- они нераздельны. Итак, любезная искательница меланхолия, говоря, что не имела ее вместе с любовью, доказывает нам только то, что она -- не любила.
Ж.
Перевод Василия Жуковского.
Меланхолия: (Сочинение женщины, которая никогда не бывала в меланхолии), - ВЕ. 1808. No 19. С. 161-174. [Подпись: "Каролина П."] - Conseils de morale. Par Madame Guizot Paris, 1828. T. 1. P. 209-215.
Перевод очерка "De la Mélancolie; par une femme qui aurait bien voulu en avoir" из "Нравоучительных наставлений" мадам Гизо (1773-1827), Сведения о первой публикации оригинала не обнаружены.