— Бей, ты, меня-то, дьявол, хоть кажинный день, да не пей… Голова ты, Степан, окаянная, на кого ты надеешься-то… последний ты пуд пропил! — причитала.
И опять некстати подвернулось лицо Дарьино под руку мужеву, — под оба глаза багровое всплыло от кулака Степанова пьяного.
— Дашка, слышь! — рычал он. — Слышь ты… ты, Дашка, меня уважать должна… п-а-а-нимашь… потому баба — много ли в те мозгу — гнида — слышь…
— А я голова… эво хозяин! Слышишь? п-а-а-нимашь, ворвань турецкая.
— Ой ты голова забубенная, — в ответ причитала. А Степан, обдавая лицо ей перегаром пьяным, еще больше рычал.
— Милицанер… он вона… наскрозь все… ка-а-а-мунизма — паанимашь… Потому тертый он… милицанер — ему все, значит, а Фимка — она с-сволочь… панимашь… Дашка, побил я тебя даве малость — и ладно… и сердцов ты не должна иметь, значит… потому — я все… поняла?.. Поняла… Ну, значит, на чем же мне душу свою отвести, коли ежели… Э-э-э… Ну, побил и еще побью — ты подойди сюда — я те пятком заеду… одинова… Д-а-аш…
— Да ложись ты хоть спать-то, — говорила Дарья с плачем, от руки ласковой увертываясь. А Степан, пьяно шатаясь, старался схватить Дарью за что-нибудь и ударить.
— Дашка! — подойди, говорят… Ну! Што? — спать?.. Ну, лягу — и ты ложись… Дашка! Подойди! — дам тебе в морду… любя — панимашь… Дашка-а, не криви морду, сучья отрава, слышь… Да-а-аш-к-а-а!..
Не поймала рука пьяная дебелую бабу — увернулась. Выбежала, — и улез Степан на палати один беспомощно-пьяно, не видел, не заметил через щель в двери глаз бабьих, не поймал и слов жениных, через стол брошенных.
— Убить-тя, дьявола, мало… Дрыхни — ложись… царица ты моя, заступница!