Отец надвинул картуз на глаза и начал зло нахлёстывать хворостиной горбатого одра.
Мы с матерью и Катей подошли к нашей избушке раньше отца: с возом ольшевника он застрял в прибрежных россыпях песку и долго, до надсады тормошился там.
Катя впервые встретилась с нами, но как будто совсем не обрадовалась, словно расстались мы с нею только вчера. В бабьей повязке кокошником, длинноносая, она как будто постарела на несколько лет и, казалось, забыла, какой была в девках. Когда мы перешли через речку на нашу сторону вместе с её Яковом, она сердито приказала ему:
— Домой один иди! Мне с невесткой надо покалякать.
Яков засмеялся, сорвал с головы картуз и поклонился ей.
— Будь спокойна, Катерина Фоминична! —И с весёлой гордостью в глазах похвалился перед матерью: — Она у меня хозяйка строгая, нравом своевольная, да зато работница, распорядительница. Даже мои старики стонать перестают: поёт за работой и светится. Как же её не послушаться?
Катя шутливо ударила его ладонью по губам и нарочно грубо прикрикнула:
— Ну, иди, иди, говорок!
Мать залюбовалась им, а Катя повернула его за плечи и оттолкнула от себя. Он молодцевато пошагал по дорожке на свой верхний порядок.
— Парень‑то какой у тебя хороший! —вздохнула мать. — Словно при тебе он другим человеком стал.