Урядники с саблями у плеча повели арестованных к пожарной. Народ толпился тревожно, с болью в лицах и жутко молчал. Несколько женщин надрывно плакали.
Кузярь дрожал, как в ознобе, и с судорогами в посиневшем личишке бормотал:
— Тоже… народ! Отбили бы и в себя бы сглотнули.
— А урядники‑то… видишь, с саблями… — срезал я его. — Они не помиловали бы…
— Молчи, много ты знаешь! Их смяли бы… Они бы дёру дали, как в прошлый раз…
Галопом, с истошным звоном колокольчиков из‑за амбаров, прямо по луке, пронеслись две тройки. На тарантасах сидели в белых кителях и белых фуражках знакомые супостаты. Впереди скакал исправник с густыми баками и бритым подбородком, а рядом с ним, опираясь на шашку, сидел какой‑то новый, мордастый начальник. Он сидел по–барски важно и тяжело, как каменный. На другом тарантасе, позади, трясся становой с бородатым волостным старшиной и старостой в поддёвках. За ними трусйла пара ребрастых лошадей, запряжённая в дроги. Спина в спину сидели на них урядники и сторонние мужики, а позади, перед задними колёсами, лежал пузатый мешок, из которого торчали щетинистые комли зелёных прутьев.
— Розги везут. Видишь? Это для них… Аль народ даст своих пороть?
Кузярь метался, словно в огонь попал, и взвизгивал от боли. В глазах его дрожали слёзы. Он смахивал их рукой и в отчаянии порывался к толпе. А я был уверен, что ни Тихон, ни Олёха, ни Гордей не дадутся в руки начальству: ведь в прошлый раз Тихон вырвался из лап урядников, а народ взбунтовался и прогнал их.
Кузярь, надрываясь, лепетал:
— Не руками, так ногами отбивайтесь! Дядя Тиша, Олёша! Аль вы для того людей‑то будоражили, чтобы под розги ложиться?