— Зачем же я в остроге‑то сидел? Значит, и круговая порука — добро, и грабёж мужиков — добро, и розги — добро, и неурожаи на душевых полосках и голодухи — добро?..
Мил Милыч отозвался невозмутимо:
— Я, милый человек, не об этом говорю…
— Как не об этом? Наша община‑то, мир‑то наш на этом и держится. Нет уж, вы лучше не хлопочите о нас, мы уж сами как‑нибудь о себе позаботимся. У нас вон и попы сулят рай для всех обездоленных после смерти. А я вот решил во все дни живота моего драться не на жизнь, а на смерть с барами и мироедами. Да я и не один: такой народишка копится везде не по дням, а по часам. По острогу сужу, туда подбрасывали нашего брата бесперечь.
Александр Алексеич засмеялся.
— И выходит, что учить учёного — только портить.
У меня вот тоже хорошие наставники — бедняки да батраки. Живу с ними в своей школе одной семьёй и едим из общего котла. Они словно сговорились с Тихоном Кузьмичом: о том же толкуют и готовы на всякие драки. Вот эта община мне по душе.
Мы с Иванкой прислонились спинами к задней стене, около двери, и не смели сесть на свободные табуретки у стола. Елена Григорьевна подошла к нам и молча, с ласковой улыбочкой указала на эти табуретки. Она обняла нас за плечи и повела к столу. Феня подняла ресницы, приветливо закивала головой и налила нам по стакану чаю.
Тихон показался мне в этот день таким же крепко сбитым, кряжистым, как и раньше, до его ареста, только лицо стало серым и немного одутловатым. Его рыжие, коротко остриженные волосы и твёрдые зеленоватые глаза стали ещё заметнее. Что‑то строптивое и недоброе застыло не только в лице, но как будто и во всей его фигуре. Елена Григорьевна всматривалась в него и вслушивалась в его слова, когда он задавал вопрос или говорил сам, а говорил он решительно и убеждённо. Должно быть, он много передумал и много выстрадал за несколько месяцев тюрьмы.
Взгорье перед окнами сияло пушистым снегом, а в воздухе перхали лёгкие хлопья и медленно падали на землю. Небо было мохнатое от снегопада и казалось низким, не выше изб верхнего порядка. От этого снегопада в комнатке было очень. светло и приютно, а белые подушки на кровати и отдёрнутые к косякам занавесочки казались ослепительно серебристыми.