В бунтующем отчаянии я упал на землю вниз лицом, вцепился пальцами в сухую траву и заплакал.
Все подбежали ко мне, а Елена Григорьевна наклонилась надо мною и с тревожным участием захлопотала около меня:
— Федя, милый, зачем же так убиваться? Надо быть стойким и сильным в своей правоте.
— Я не вор! Я не вор!.. — надрываясь, рыдал я. — Я никогда ничего чужого не брал… Разве я могу вас обидеть?
— Милый, голубчик мой, — засмеялась сквозь слёзы Елена Григорьевна, — да ведь я же тебя хорошо знаю, и у меня в мыслях не было, чтобы заподозрить тебя. И знаю, почему всё произошло. Мне ведь тоже нелегко: ведь этот удар и по мне.
А Кузярь со злым волнением вскрикивал:
— Кому ни доведись… Ну‑ка, ни с того ни с сего — вор! Тут неспроста. Шустёнку с этого дня дышать не дадим…
Елена Григорьевна торопливо и беспокойно одёрнула его:
— Вот этого нельзя, Ваня. Междоусобия в школе я не допущу. Без моего ведома ничего не делайте.
Она поцеловала меня и улыбнулась ободряюще.