У учительницы вздрогнул подбородок, а в глазах вспыхнул лукавый огонёк.
Известие о смерти царя не взволновало мужиков: был царь с окладистой бородой, толстый, сейчас — новый, курносый, бритый, с усиками, недавно женатый на немке. Шёл разговор, что, может быть, новый царь податя сбавит да землю от бар мужикам отмежует. Но вскоре и об этом забыли. Только поп в церкви не раз разорялся, что молодой царь огнём и железом выведет крамолу, что смутьянов выморит, как тараканов, что всякие бредни о земле да о воле выбьет кнутьём да прутьём.
Иногда после уроков учительница уезжала на барском тарантасике к чахоточному молодому Измайлову, который требовал её к себе, или к барам Ермолаевым, которые тоже присылали за нею лёгкую таратаечку.
Однажды утром, когда мы с Кузярём по обыкновению встречали её на луке по дороге в школу, она с гневной улыбкой сообщила:
— Сегодня ночью какие‑то негодники бросили камень мне в окно и разбили стёкла. Хорошо, что в этот момент меня не было за столом, а то бы камень угодил в меня. Кто‑то, должно быть, решил покалечить меня или выжить отсюда.
Оглушённые, мы даже остановились, загородя дорогу учительнице, и, словно сговорившись, вскрикнули:
— Это Шустёнок! Это его подговорили отец и поп.
Но Елена Григорьевна сдвинула брови и спросила:
— Почему вы решили, что это сделал Шустов, или Шустёнок, как вы его зовёте?
— А кто ещё на это пойдёт? —загорячился Кузярь. — У нас ребятишки смирные…