Мягкие, очень лёгкие руки обняли меня, и я услышал милый голос Елены Григорьевны:
— Счастье‑то какое!.. Живы! Не погибли!
Я закричал, но голоса у меня не было:
— Нас хотели живыми сжечь — окна заслонили.
— Боже мой, какое дикое преступление!..
Утешая меня, Сёма радостно говорил, что теперь мы опять вместе будем жить и вместе мастерить всякие чудеса, а Кузярь ободрял беззаботно:
— Ни черта, брат!.. Чего тебе ещё надо? Жив, здоров — и наплевать…
Помню, что я с Сёмой и Кузярём шел вниз к реке, и у меня было такое ощущение, что будто не я шёл, а кто‑то посторонний. Помню, что на дорожке к колодцу встретила нас бабушка Анна и заплакала со стонами и причитаниями.
Избушка наша уже догорала. Пылали в разных концах жаркие костры, а над ними кружились искры и дым.
Суетились люди, бегали ребятишки, кучками стояли бабы и старики с падогами, и от них по багровой земле тянулись размытые тени. Крутые взгорья, глинистые обрывы и избы над обрывами багрово вспыхивали и погасали в последних отблесках догорающих головешек.