А Тихон насмешливо окликнул его:
— Вася! Василий Фомич! Чего это ты за уголком‑то притаился?
Отец быстро юркнул в дверь кладовой и даже забыл прихватить меня с собою. Тихон засмеялся и закачал головой.
— Эх ты, герой! Мало, значит, кожу мяли, ежели не видишь, как народ бедствует.
Высокий, сильный, он бодро пошёл по бурой траве к своей избе. Я смутно чувствовал, что этого человека ждут тяжёлые испытания. В нём было что‑то сродное астраханскому Трише и Харитону и привлекательное, как в Грише–бондаре. Я невольно побежал за ним и схватил его за руку. Он тревожно обернулся ко мне, и в глазах его вспыхнул радостный огонёк. Его рука показалась очень лёгкой и ласковой: она погладила меня и по спине, и по волосам, и по плечу.
— Тятяшка‑то, вижу, и сам в кладовую спрятался и тебя там присупонил. А хотелось, чай, поглядеть‑то, как народ у мироеда хлеб отбирал? Кузярёк не отставал от нас: парнишка бедовый. Потом он с возами уехал на свой порядок. Хорошо, что бунта да разгрома не было. Мы с народом‑то исподволь уговор вели. А псы нагрянут… Только надо бы разогнать их.
Оглядываясь на кладовую, как бы не хватился меня отец, я срывающимся голосом проговорил:
— Ты, дядя Тиша, скройся! Чеботарь‑то не зря мечется. Татьяна‑то, вишь, как грозилась.
— Не бойся! — засмеялся Тихон. — Я не из робких. Да и зря в зубы псам не дамся.
Он ободряюще улыбнулся, снял картуз и пошагал к амбарам — на свой длинный порядок.