Павел Иваныч отвернулся, закряхтел и стал тереть ладонью грудь. Отец отмахнулся и встревоженно запротестовал:
— Я этого не примаю, Павел Иваныч, не по нутру мне.
— Для тебя я, что ли? — хрипло засмеялся Павел Иваныч. — Эх ты, корыто не мыто! Я сам своё брюхо улещаю. Хочу угощаю, хочу на пол лью…
А Офимья спокойно, не поворачивая к Манюшке головы, с прежней суровой скорбью проворчала:
— Знаю, Марья, какое у тебя сердце весёлое. Плясать любишь. Допляшешься…
— Сестрица милая! — запричитала Манюшка с восторженными порывами. — Офимыошка родная!.. Аль мы не дети одной матери? Аль ты не знаешь, какая у меня душенька светлая? Для сродничков-то я — как голубка сизокрылая.
— Голубка… Душенька… — с угрюмым смирением упрекнула её Офимья. — Я знаю, как голубка сизокрылая за штофами да полштофами летает. А я только горе мыкаю. Погоди, я тебе крылья-то твои обломаю…
Павел Иваныч схватил отца за кудри и повернул его лицом к себе.
— Бабы — куры-дуры. А я тебя испытать хотел, Василий. Не примаешь вина — хвалю. Значит, меньше красть будешь и больше хозяина почитать. А по выручке увижу, какой ты есть добытчик.
Он толкнул его плечом и, промычав: «Ну-ка, пусти!», вышел из-за стола.