Манюшка подобострастно вскочила, ахнула от испуганной радости и лихорадочно стала рыться у себя в карманах.
— Дунярка, беги милка! Одна нога здесь, другая там. Скажи Ермилычу, чтобы в долг полштофа дал. Ах, господи, владычица, и где это у меня гривенник-то запропастился?
— На мой счёт, — рявкнул Павел Иваныч. — Скажи: Павел Иваныч велел.
Дунярка бойко вскочила и плутовато уставилась на Манюшку.
— Я всё скажу, мамынька, я сумею…
И она бросилась к двери.
Офимья выпрямилась, и скорбный голос её простонал угрожающе:
— Машка! Не смей! С глаз прогоню!
Манюшка заметалась, замахала сухими ручками, как курица крыльями, и захныкала:
— Да я всей душой, сестрица… Гостенёчки-то у меня какие! Чай, сердце повеселиться хочет. Аль беда какая? Уж не обессудь, братец: сестрица не велит.