Вследствие сенатского приказания, возлагается на вас обязанность объявить всенародно сие его постановление в продолжение трёх нундин***. Если кто поступит вопреки сему вышеписанному постановлению, тот подвергается суду уголовному. А для того сенат и приказал оное вырезать на медной доске и прибить во всех местах, где только может оно быть читано. Если же в течение десяти дней, в которые даны будут всем таблицы, откроются Бахусовы празднества, противные вышеписанному постановлению; то повелевается вам перенести оные на поле Тевранское".
В заключение следовало бы прибавить только: с подлинным верно: но, не будучи антикварием, я не смею совершенно ручаться за верность моей копии, т.е. перевода с такого подлиниика, который для меня нов и по словосочинению, и по правописанию. Надобно иметь много соображения, чтобы соединить одно слово с другим, отделяемые точками, -- отделить одну мысль от другой, не имеющие надлежащих знаков препинания. Здесь всё отделено и в то же время всё слито. Самое правописание совершенно отличное и особое****. Доска сия найдена была Иоанном Баптистом Цизалою в 1640 году и обяснена в прошедшем столетии Маттеем Египтием. Марций и Постумий, о которых здесь упоминается, были консулами в 567 году от основания Рима или в 186 году до Р. X.
* См. Nouvelle description de Vienne, par Jean Pezzl.
** В Марте, Мае, Июле и Октябре ноны значили 7-й, а в прочих месяцах 5-й день.
*** Торговых дней, которые обыкновенно бывали в Риме чрез каждые семь дней и продолжались два дня.
**** Я имею две копии этого памятника: 1) образчик самого письма его с сокращениями и титлами; 2) буквальное переложение его в Латинский обыкновенный текст. Последнее помещено в приложениях, под лит. В.
ПАМЯТНИК ХРИСТИНЫ,
изваянный Кановою
Памятник, о котором я намерен говорить, сооружён в 1805 году и поставлен в церкви Августинсних монахов. Входя в северные врата Августинской церкви, с первого взгляда вы встретите подле южной стены одну белую громаду Каррарского мрамора; но эта громада, с вашим приближением, распадается и открывает целую группу, представляющую погребальный обряд. Молодая Римлянка, одетая в длинную тогу, приближается с правой стороны к тёмному входу пирамиды. Волосы её распущены; на голове оливный венок; чело наклонено к урне, которую она держит перед собою. С урны падает цветочная цепь на руки двух девиц, идущих по сторонам с зажжёнными факелами. За ними следует женщина, ведущая правою рукою слепого старца, поддерживаемого отроком. Позади их малютка всплеснул ручонками и остановился с изумлением. Подле входа пирамиды, с левой её стороны, лежит лев, скрывающий голову в лапах. Прекрасный и почти весь нагой, крылатый гений падает на ступени подножия и, склонясь на правую руку, опирается ею на льва.
Главного лица здесь нет; но все прочие лица им одним только занимаются и о нём одном думают. Римлянка, несущая урну, и две девы, идущие с факелами, погружены в глубокую задумчивость. Головы их наклонены несколько вперед; глаза вперены в землю. Это идеалы добродетели, невинности и скромности. Художник не заставил их ни стонать, ни проливать слёзы, для того чтоб земными чувствами не отнять ни одной черты от их небесных красот. Но как же он представил старца? Потухший взор его поднят к небу; дряхлое лице покрыто сильною горестию. Он, кажется, сетует, что Провидение судило ему пережить единственную его отраду и утешение. Всплеснувший ручонками малютка как бы оцепенел от изумления; и это движение, свойственное младенческому возрасту, дает ему какое-то особенное простодушие. Наконец, что сделал художник с крылатым гением, которому он хотел дать красоту Аполлона и нежность Адониса? Лице его покойно; но покой его страшен. Видали ли вы юношу, потерявшего, вместе с подругою, все радости и надежды, -- несчастного с мутным и неподвижным взором, открытым и ничего не видящим? Вот что представил в лице гения бессмертный Канова, глубокий наблюдатель всех движений убитого роком сердца.