Ужъ было совершенно темно, когда Сальваторъ неожиданно очутился предъ дворцомъ Мендоца. Какъ разъ въ это мгновеніе въ одной изъ сосѣднихъ улицъ показались носилки, несомыя четырьмя слугами въ ливреяхъ, окруженныя многочисленными факельщиками и нѣсколькими охранниками. Ворота дома были заперты. Передній факельщикъ сильно ударилъ въ ворота нѣсколько разъ мѣднымъ молоткомъ, и онѣ были отворены. Сердце Сальватора сильно стучало; онъ не помнилъ себя, узнавъ въ дамѣ, внесенной на носилкахъ во дворъ дворца, ту самую дѣвушку, образъ которой такъ сильно заполонилъ его фантазію. Дѣвушка была еще въ траурѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ одѣта съ такимъ отмѣннымъ вкусомъ, что разборчивый живописецъ отъ ея появленія пришелъ въ величайшее восхищеніе. Онъ рѣшился бы на что-нибудь большее, если бы это было прилично; теперь же онъ могъ только издали смотрѣть, какъ тотъ почти еще мальчикъ, котораго онъ съ ревностью и злостью оглядывалъ въ день похоронъ, поспѣшно сбѣгалъ по дворцовой лѣстницѣ, гдѣ на нижней площадкѣ были поставлены носилки. Молодая дѣвушка съ дѣтскимъ нетерпѣніемъ сама отворила дверцы носилокъ и поспѣшно пробѣжала нѣсколько ступеней на встрѣчу поклонившемуся ей юношѣ. Не повернувшись еще, чтобы сопровождать дѣвушку, юноша бросилъ взглядъ на носилки и на прислугу; случаю было угодно, чтобы юноша увидѣлъ стоявшаго у воротъ Сальватора. Моментально юноша узналъ его. Какъ и раньше при встрѣчѣ, взоры ихъ загорѣлись мрачной ненавистью, и рука Сальватора невольно хватилась за шпагу. Но юноша, стоя на лѣстницѣ, повелительнымъ жестомъ приказалъ затворить ворота -- и онѣ быстро захлопнулись передъ самымъ носомъ Сальватора.
Онъ былъ внѣ себя отъ униженія. Съ нимъ поступили какъ съ ничтожнымъ уличнымъ бродягой,-- и онъ не могъ ничего сдѣлать. Кто былъ этотъ безбородый мальчишка, осмѣлившійся выгнать его съ порога дома, какъ собаку? Очевидно, испанецъ, смертельный врагъ, нахальный пролазъ. Сальваторъ готовъ былъ кулаками разбить ворота, но, во время опомнившись, увидѣлъ, что такое выраженіе безсильнаго гнѣва не только было недостойно его, но, можетъ быть, сверхъ того привело бы и въ столкновеніе съ судомъ. Юный живописецъ чувствовалъ себя уничтоженнымъ. Земля горѣла подъ его ногами: онъ получилъ оскорбленіе -- и не могъ отомстить. Онъ поклялся, что не будетъ жить, если не смоетъ съ себя этой смертельной обиды.
Въ такомъ расположеніи духа онъ нежданно натолкнулся на одного знакомаго, котораго въ поспѣшности путь было не сбилъ съ ногъ. Это былъ живописецъ Аніелло Фальконе, прославившійся своими батальными картинами и изъ всѣхъ друзей независимости Неаполя считавшійся однимъ изъ самыхъ ревностныхъ членовъ "Лиги мертвыхъ". Фальконе съ удивленіемъ посмотрѣлъ на своего юнаго товарища. Считая Сальватора талантливымъ живописцемъ, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ не могъ не замѣтить, что юноша еще не установился ни въ живописи, ни въ своихъ политическихъ убѣжденіяхъ. Странное смущеніе, написанное на лицѣ Сальватора, удивляло опытнаго старика и подало поводъ завести разговоръ. Сальваторъ чувствовавшій самъ, что нужно собраться съ мыслями и отвлечься отъ случившагося, разговорился и вскорѣ оба живописца пошли вмѣстѣ по улицамъ города. Послѣ нѣкоторыхъ мимолетныхъ замѣчаній Фальконе обратился къ своему спутнику съ вопросомъ:
-- Знаете ли вы, что опять дѣлаются попытки ввести у насъ инквизицію? Разумѣется, въ умѣренной формѣ. Уже слѣдятъ за запрещенными сочиненіями, т. е. конечно за. такими, которыя объявляютъ войну невѣжеству и не играютъ въ руку іезуитизму. Старикъ папа Григорій должно быть опасно боленъ, и потому теперь темная сволочь во всѣхъ старыхъ притонахъ опять заволновалась, чтобы во время сподличать.
Это былъ разговоръ, встряхнувшій даже охромѣвшія мысли Сальватора. Онъ желалъ слушать Фальконе и поэтому сказалъ:
-- Въ Неаполѣ это будетъ нелегко имъ сдѣлать!
-- Ужъ сто лѣтъ тому назадъ, какъ герцогъ Толедскій вмѣстѣ съ другими испанскими драгоцѣнностями хотѣлъ подарить неаполитанскому народу и инквизицію; испанцы, кажется, забыли тогдашнюю революцію, въ которой рыбаки въ своихъ холщевыхъ штанахъ сидѣли рядомъ съ испанскою знатью въ бархатѣ и шелкѣ; что случилось тогда, можетъ повториться каждое мгновеніе. Мы терпимъ испанцевъ до тѣхъ поръ, пока они не напоминаютъ намъ слишкомъ назойливо о томъ, что мы должны ихъ терпѣть; но настанетъ минута, когда чаша терпѣнія переполнится: тогда настанетъ страшный судъ,-- сказалъ Фальконе.
Это было бальзамомъ для раны Сальватора. Сердито замѣтилъ онъ:
-- Развѣ инквизиція угрожаетъ союзу друзей отчизны?
И быстро, какъ бы торопясь, онъ прибавилъ: