-- Святой отецъ, все, что вы говорите, напрасно, ибо она не понимаетъ васъ; ея душа -- безчувственна, ея разсудокъ -- помраченъ.
Еще разъ Урбанъ попробовалъ заговорить съ Цециліей:
-- Знаешь ли ты, спросилъ онъ, гдѣ ты находишься и кто такой съ тобой говоритъ?
И на это не послѣдовало никакого отвѣта; Цецилія только медленно подняла голову, взглянула на папу съ выраженіемъ глубочайшей душевной муки и упала предъ нимъ на колѣни, протянувъ къ нему съ мольбой свои руки.
Урбанъ положилъ руку на ея чело и еще разъ благословилъ ее. Затѣмъ онъ приказалъ, чтобы ввели арестанта.
Въ это мгновеніе, къ удивленію папы, открылась дверь, ведущая въ залу суда, и оттуда вышелъ Беллярминъ въ сопровожденіи инквизиціонныхъ судей. Папа такъ былъ ошеломленъ этой неожиданностью, что совсѣмъ растерялся, но вмѣстѣ съ тѣмъ его негодованіе противъ Беллярмина достигло послѣднихъ предѣловъ.
Затѣмъ изъ своей камеры былъ приведенъ и Галилей. Онъ былъ блѣденъ и разстроенъ. При видѣ его Цецилія бросилась къ нему, обвила руками его шею и воскликнула:-- мой отецъ! Вивіани тоже протѣснился къ нему; Галилей былъ глубоко потрясенъ этой встрѣчей.
-- О, дитя мое!-- рыдая сказалъ онъ;, затѣмъ, обратившись къ Вивіани, спросилъ:-- Какъ попала сюда Цецилія? Какая она блѣдная и разстроенная; она выглядитъ совсѣмъ больной! Да, всякій, кто меня любитъ, долженъ страдать,-- она же должна въ особенности несказанно страдать. Боже мой, Боже мой,-- воскликнулъ онъ,-- гдѣ же Твое милосердіе?!. Неужели мое дитя должно нести мой тяжелый крестъ, который я самъ наложилъ на себя? Видишь ли Ты убитое горе, невинное дитя? За что же она такъ тяжело страдаетъ, отчего несчастіе не рушилось только на мою сѣдую голову?
Урбанъ и его племянница стояли глубоко потрясенные безъисходнымъ горемъ несчастнаго отца. Но Беллярминъ, понявъ всю опасность момента и не обращая вниманія на все происходившее, на сѣтованіе Галилея возразилъ: