Папа Александръ Борджіа не очень охотно уступилъ этимъ требованіямъ; ему не хотѣлось пускать въ свою столицу врага, но дѣлать было нечего, онъ долженъ былъ покориться необходимости; союзниковъ у него не было, и большинство сосѣднихъ владѣтелей и даже нѣкоторые изъ кардиналовъ перешли на сторону врага. Такимъ образомъ французскій король во главѣ своей арміи торжественно вступилъ черезъ ворота Маріидель-Пополо въ вѣчный городъ.
Вечеромъ того же дня, вскорѣ послѣ вступленія французовъ въ Римъ, какой-то человѣкъ подошелъ къ воротамъ Гетто, которыя были уже заперты, согласно принятому обычаю, и сталъ просить, чтобы его впустили. Онъ держалъ себя такъ странно и имѣлъ такой взволнованный видъ, что сторожа Гетто побоялись впустить его. Хотя онъ сказалъ имъ, что онъ еврей, но сторожа опасались, что это можетъ быть шпіонъ, а въ этотъ вечеръ, наканунѣ субботы, имъ предписана была особенная осторожность.
Но чужестранецъ настаивалъ. Онъ сказалъ имъ, что онъ самъ уроженецъ Гетто и зовутъ его Исаакъ Іемъ. Это показалось сторожамъ уже совершенно неправдоподобнымъ, и они сказали ему, что позовутъ старшинъ еврейской общины.
Старшины явились. Они были чрезвычайно удивлены, увидѣвъ передъ собою исчезнувшаго изъ Гетто врача Исаака Іема, печальная судьба котораго была еще всѣмъ памятна. Правда, Іемъ сильно измѣнился, постарѣлъ, но все-таки его можно было узнать. Старшины спросили его, гдѣ онъ пропадалъ такъ долго, и онъ разсказалъ имъ, что бродилъ все время по Италіи и теперь вмѣстѣ съ французской арміей явился снова въ Римъ.
Ворота отперли, и Исаакъ Іемъ вступилъ въ Гетто, это мѣсто изгнанія, съ которымъ у него было связано столько дорогихъ и печальныхъ воспоминаній. Здѣсь онъ родился и выросъ, женился и воспитывалъ своихъ дѣтей, погибшихъ столь ужаснымъ образомъ. Онъ счастливо прожилъ тутъ много лѣтъ, исполняя свой долгъ и помогая страждущимъ. Въ сильномъ волненіи, прижавъ къ груди свои исхудалыя руки, шелъ онъ по главной улицѣ Гетто, туда, гдѣ находился его домъ. Уста его шептали молитву, а глаза, наполненные слезами, были устремлены въ небо.
Былъ канунъ субботы, двери домовъ были отворены, и обитатели ихъ сидѣли у порога. Женщины въ бѣлыхъ одеждахъ весело разговаривали между собою; тутъ же возлѣ нихъ толпились дѣти. Въ этотъ праздничный вечеръ всѣ старались забыть свои заботы и горести. При видѣ этой знакомой картины у Іема еще сильнѣе защемило сердце. Что сталось съ его женой? Онъ не имѣлъ о ней никакихъ извѣстій, съ тѣхъ поръ какъ бѣжалъ, обезумѣвъ отъ горя. Жива ли она? Онъ не осмѣливался спросить объ этомъ никого, страшась услышать отвѣтъ.
Наконецъ, онъ подошелъ къ своему дому. Сердце его билось такъ сильно, что онъ едва переводилъ дыханіе, когда увидѣлъ на порогѣ своего дома неподвижную женскую фигуру, въ которой тотчасъ же узналъ свою жену.
Онъ хотѣлъ броситься къ ней, но его остановила мысль, какъ она встрѣтитъ его? Вѣдь онъ убилъ дѣтей, и, бросивъ ее, бѣжалъ изъ дома? Она должна ненавидѣть его, проклинать! Что онъ отвѣтитъ ей, когда она спроситъ у него, гдѣ ея сыновья? Весь дрожа, Исаакъ приблизился къ своей женѣ. Онъ хотѣлъ заговорить, но голосъ не повиновался ему. Она, повидимому, не замѣтила его приближенія и сидѣла, опустивъ голову на руки. Исаакъ подождалъ минуту, но видя, что она не поднимаетъ головы, дотронулся до ея руки.
-- Здравствуй, Лея!-- сказалъ онъ какимъ то сдавленнымъ голосомъ.
Согласно еврейскому обычаю въ этотъ вечеръ во всѣхъ домахъ были зажжены, свѣчи и лицо Исаака было освѣщено свѣтомъ, падающимъ изъ дверей.