Девушка вернулась в дом, открыла сундучок, вынула широкие розовые ленты и, накинув полушубок, неторопливо пошла в конюшню. Погладила гнедого по гриве и, не выдержав, заплакала. Конь скосил на нее темные, агатовые глаза и мягкими губами стал шевелить выбившиеся из-под платка волосы молодой хозяйки. Плохо слушались руки, вплетавшие ленты в густую гриву коня.
«За что такая мука?» — Устинья припала к шее гнедого и дала волю слезам. Выйдя из конюшни, она направилась к Григорию Ивановичу. Переступила порог и вяло опустилась на лавку. Увидев ее заплаканное лицо, Русаков участливо спросил:
— Что с тобой?
— Так, — ответила неопределенно девушка и, подперев рукой щеку, стала смотреть в окно.
— Обидел кто? — продолжал допытываться Русаков. — Или дома неприятность? — Устинья отрицательно покачала головой и крепче сжала губы.
— Не пойму, — подойдя к ней вплотную, он положил руку на ее плечо. — Скажи. — Девушка молчала. — Ага, теперь я начинаю кое-что понимать. — И, вздохнув, он сказал задушевно:
— Ничего, Устенька. Всякое бывает. Надо пережить и это. Время все исцелит. Вот когда у нас не будет ни бедных, ни богатых — все будет по-другому, — продолжал он.
— Стало быть, я родилась не во-время? — горестно сказала девушка.
— Как тебе сказать? Ты родилась в тяжелое время. Нужно взять себя в руки. Больше прислушивайся к разуму, чем к сердцу, а оно, в особенности у девушек, неспокойное.
Устинья с благодарностью посмотрела на Григория Ивановича.