Пылкий Федотко вскочил на ноги.
— Чтоб я стрелял?! Григорий Иванович, да за ково ты меня считаешь? Неуж враг я тебе? — В голосе Федотки послышалась обида. — Да я морду набью, кто поднимет винтовку на рабочего брата. Во! — парень завертел перед Осипом и Епихой своим увесистым кулаком.
— Постой, Федот, не шуми, — остановил его Осип. — Григорий Иванович, — обратился он к Русакову, — а мы так думаем: пускай нас хоть в каталажку садят, а «Боже, царя храни» петь не будем.
— Придет время, мы царю другую песню споем, — сказал уверенно Русаков и, проводив их до крыльца, вернулся в комнату.
В тот день парни с горя напились. Оська с Федоткой долго буянили у ворот фирсовского дома, требуя, чтобы вышел Сергей. Прокопий пытался их уговорить, но рекруты начали уже ломиться в ворота, и только подоспевшие стражники спасли Сергея от расправы.
Скучно стало в доме Батуриных после проводов Епихи. Плакала мать, хмурился Елизар и однажды пришел домой выпивши, что случалось с ним редко. Пасмурная ходила Устинья. После покрова новое, более тяжелое горе навалилось на Устеньку. Сергей Фирсов женился на Дарье Видинеевой. Вошел в избу отец и первый раз после отъезда Епихи весело сказал:
— Подрядился к Никите Фирсову на целую неделю, гостей развозить по городу. Сын Сергей женится.
Не заметил отец, как побледнело лицо дочери. Устинья ушла в свою горенку, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна, долго стояла молча. Давит сердце тяжелый камень, теребит руками Устинья бахрому платка, вздрагивают плечи от рыданий, белый свет не мил.
Наутро она встала, точно больная. Отец налаживал во дворе кошевку. Увидев дочь, он крикнул ей:
— Устя! Вплети гнедому ленты, скоро буду выезжать.