Лишь одна Василиса Терентьевна горевала о судьбе дочери. Пыталась до свадьбы говорить с Агнией.
— Ну зачем он тебе? Неуж лучше не найдется? — со слезами на глазах спрашивала ее Василиса.
— У вас, маменька, отсталые взгляды, — чистя свои розовые ноготки, отвечала та. — Мартин Иванович обещал после войны съездить со мной за границу. Посмотрю Париж, послушаю оперу, а потом на воды в Карлсбад. А что интересного в нашем городишке? Фи! — Агния презрительно сжала губки и завертелась перед зеркалом.
— Бог тебе судья, — вздохнула мать и ушла в свою молельню. Жарко молилась, но успокоения не нашла. «Уж лучше бы жить с Никитой в бедности, чем в теперешнем богатстве, — размышляла Василиса Терентьевна. — Бывало, выпьет он тогда, придет домой такой ласковый да добрый. А сейчас настоящий стратилат. Правда говорится, что через золото слезы льются. Вот и Сереженька стал неладно жить. Пить начал, да жену богоданную поколачивать. Ох-хо-хо, господи», — вздыхала старая женщина. «Одна надежда на Андрюшеньку, как вернется со службы, уйду к нему», — подумала Василиса Терентьевна и стала укладываться спать.
…Однажды, возвращаясь из Тургайской степи через станицу Зверинскую, Сергей заметил впереди идущую женщину. Босая, подоткнув слегка подол, она несла в одной руке туес, во второй держала какой-то узелок.
Поровнявшись с ней, Сергей изменился в лице. Ткнув поспешно в спину кучера, он сказал ему:
— Жди у озера, — и выпрыгнул из тарантаса.
— Устенька!
От неожиданности та выронила туес из рук, и молоко ручьем хлынуло в колею.
— Сергей Никитович, — Устинья опустила зардевшееся лицо на грудь и, часто дыша, в смущении поправила подол домотканной юбки.