Стаховский, пытаясь что-то сказать, размахивал руками и, навалившись туловищем на барьер трибуны, брызгая слюной, в исступлении кричал:
— Граждане! Граждане!
В ответ раздался оглушительный свист, улюлюканье, и адвокат, безнадежно махнув рукой, отошел в глубь сцены. Кукарский в растерянности начал искать блокнот. Русаков, поднявшись на сцену, шел к трибуне. Лицо Григория Ивановича было спокойно. Шум в партере и на галерке затих.
— То, что говорил сейчас адвокат Стаховский, это призыв к старому ярму помещиков и капиталистов, — веско сказал он. — Но трудовой народ никогда не пойдет за вами, — оратор повернулся к группе меньшевиков. — Никогда! — повторил он с силой.
Под сводами Народного дома стало тихо, и в этой напряженной тишине особенно уверенно звучал голос Русакова.
— Рабочие и крестьяне знают, что их дорога, их путь к счастью только с большевиками.
— Правильно! — радостно поддержал кто-то из группы фронтовиков.
— Режь правду-матку, — гаркнул бородатый кожевник и, работая локтями, стал пробираться к Русакову.
На него зашикали:
— Тише ты, медведь, куда прешь?