За общим шумом никто не заметил, как от угла истоминского дома отделилась небольшая фигурка кривого мужичонки с самодельной балалайкой в руке. Подкравшись сзади к Поликарпу, Ераско взмахнул своей «усладой». Раздалось короткое «дзинь» и умолкло. Писарь, медленно выпустив кол и ошалело выпучив глаза, посмотрел на нового противника.
— Мое вам почтение, Поликарп Силантьевич, — ухмыльнувшись, Ераско погладил жиденькую бородку и продолжал:
— Коева дни вы сами просили сыграть вам чувствительное, ну я, значит, и подобрал мотивчик. Уж не обессудьте на музыке. — Ераско насмешливо посмотрел на писаря.
Поликарп пришел в себя и выругался.
Подобрав сломанную «усладу», которая держалась лишь на струнах, Ераско в сопровождении Евграфа и Шемета вошел в избу.
Наутро Истомин направился к Василию, который жил на выезде к Тоболу.
Шемет поправлял развалившийся тын, обтесывая колья и жерди для изгороди.
— Раненько принялся за работу, — протягивая ему кисет с табаком, сказал Евграф.
— Не терпится. Тын развалился, да и крыша на избе осела. Надо новые стропила ставить.
Воткнув топор в толстую жердь, Василий стал закуривать.