Френсис не тратил своей юности ни на вино, ни на женщин -- он только изучал их и то действие, которое они производили на существо, до сих пор интересовавшее его больше всего в жизни, -- на него самого. И он знал, что и вино, и женщины могли доставлять наслаждение человеку, который умел их ценить.
Положив книгу, он взял "Морнинг пост", лежавшую поблизости на полке, и снова прочел заметку, доставившую ему за завтраком большое удовольствие: "Вчера герцог Гластонборн и леди Этельрида Монтфижет давали обед в Гластонборн-Хаус. Среди немногих приглашенных был и... -- здесь он пропустил несколько звучных титулов и с удовлетворением остановил взгляд на своем собственном имени, -- ... мистер Френсис Маркрут".
Он улыбнулся, а когда затем устремил взгляд на огонь в камине, в его холодных голубых глазах появилось выражение, какого никто никогда у него не видел, и он мягко прошептал: "Этельрида!".
Глава III
Пока финансист предавался приятным размышлениям, сидя в кресле у горящего камина, его племянница в темном плаще и густой вуали быстро шла по парку. Она незаметно выскользнула из дому сразу же после разговора с дядей. Солнце уже село, в парке было холодно и сыро, и в воздухе стоял характерный осенний запах -- запах опавшей листвы. Дрожа от озноба и напряженно вглядываясь в сгустившийся под деревьями мрак, Зара дошла почти до статуи Ахилла. Она беспокоилась: свидание было назначено на шесть часов, а так как теперь было уже двадцать минут седьмого, и холодная сырость могла очень повредить Мирко, они, возможно, уже ушли. Но нет, подойдя ближе, она заметила у самой статуи две жалкие фигуры -- мужчины и мальчика.
Увидев ее, оба радостно бросились к ней навстречу, и даже в полумраке можно было заметить, что мальчик калека и очень мал ростом для своего возраста (ему было лет девять-десять), а мужчина, несмотря на поношенное пальто и старую, измятую шляпу, необыкновенно красив.
-- Как я рад, что ты наконец пришла, Шеризетта! -- воскликнул мальчик. -- Мы с папой никак не могли дождаться вечера. Нам казалось, что шесть часов никогда не наступят. А теперь я тебя съем всю без остатка! -- и тонкие ручки, чересчур длинные для его изможденного тельца, любовно обвились вокруг шеи Зары.
Зара подняла мальчика и понесла его к скамейке, где они все вместе и уселись.
-- Я ведь ничего не знаю, Мимо, -- сказала она, обращаясь к отцу мальчика, -- кроме того, что вы вчера приехали. Мне кажется, что с вашей стороны было очень неумно идти на такой риск. В Париже мадам Дюбуа, по крайней мере, не прогнала бы вас с квартиры и подождала уплаты, а здесь, среди чужих...
-- Не браните нас, милый ментор, -- с очаровательной улыбкой ответил Мимо, граф Сикипри, -- когда вы в четверг уехали, мы с Мирко почувствовали, что солнце ушло с нашего горизонта. Следующие два-три дня беспрерывно шел дождь, а канарейка мадам Дюбуа отчаянно трещала и страшно действовала нам на нервы. Кроме того, Гризольди все свои кушанья неизменно готовил с чесноком, хотя мы думали, что излечили его от этой привычки, помните? И чесночный запах разносился из кухни по всему дому. Клянусь Бахусом, он убивал во мне всякое настроение! Я не мог писать, милая Шеризетта, а Мирко не мог играть, и мы сказали себе: "В мрачной Англии сияют хоть волосы Шеризетты, поэтому мы уедем туда от чеснока и канарейки, а лондонские туманы обогатят нас новыми идеями, и мы создадим дивные вещи". Не так ли, мой Мирко?