-- Не беспокойтесь, мне совсем хорошо, -- ответила она со слабой улыбкой. -- Подождите здесь, и я сейчас же спущусь обратно.
Когда через несколько минут Зара, закутанная в меха, спустилась вниз, Тристрам подал ей большую рюмку портвейна.
-- Вы должны выпить все до дна, -- сказал он, и она послушно выпила, не возразив ни слова.
Когда они вышли на крыльцо, оказалось, что вместо большого открытого автомобиля Тристрама их поджидала небольшая закрытая машина ее дяди, и возле сиденья лежала грелка для ног, чтобы ей было теплее.
-- Благодарю вас, вы очень добры, -- проговорила Зара, поднимая глаза на Тристрама.
Он помог ей войти, слуга заботливо подоткнул меховую полость, закрывавшую их колени; Зара откинулась на подушки и закрыла глаза -- у нее закружилась голова.
Тристрам очень обеспокоился. Она, должно быть, была серьезно больна, и потом у нее ведь такое горе, как смерть ребенка... Эта мысль снова уязвила его -- ему невыносимо было думать о ее ребенке.
Зара лежала, откинувшись назад и не говоря ни слова. Вино, которое она выпила, подействовало усыпляюще, и она задремала; голова ее при этом склонилась набок и оказалась на плече у Тристрама. Это доставило ему дивное ощущение -- ее прекрасная гордая головка лежала у него на плече! Может быть, ей будет удобнее, если он станет поддерживать ее. И он с большой осторожностью, чтобы не разбудить Зару, просунул руку под ее спину и тихонько привлек ее к себе. И таким образом они ехали в продолжение двух часов.
Какие только мысли ни кружились в его голове! Ведь он безумно любил Зару. Какое ему было дело до того, что она совершила? Она больна и одинока, и поэтому пусть остается в его объятиях, но только сегодня. Вообще же он, конечно, не может простить женщину, прошлое которой столь ужасно. И к тому же она ведь не любит его! Эта мягкость и кротость -- лишь результат слабости и подавленности. Но все равно! Какое блаженство держать ее в своих объятиях! Он едва удержался от искушения поцеловать ее. В этот момент раздался резкий гудок автомобиля, и Зара испуганно открыла глаза. Было уже совсем темно и она, видимо, ничего не сознавая, испуганно повторяла:
-- Где я? Где я?