Ей хотелось поскорее написать Мирко и сообщить ему свой новый адрес.
В половине восьмого она оделась и вышла в гостиную, где ее уже ожидал Тристрам. Если бы отношения их были не натянутыми, они, вероятно, сами расхохотались бы над тем, как, разодевшись, молча сидели друг против друга, обмениваясь незначительными фразами, когда в комнату входили лакеи. Зара, однако, заметила, что муж даже не смотрит в ее сторону и, по-видимому, совершенно не интересуется ею.
-- Нам придется жить здесь целую неделю, -- произнес он, когда подали кофе и они остались одни. -- Положение обязывает, как вы, конечно, понимаете. Я попытаюсь, насколько возможно, облегчить вам это время. Не скажете ли вы мне, какие театры хотели бы посетить, тогда мы с вами по вечерам ходили бы в театр, а днем вы, может быть, станете делать покупки? Что касается меня, то я Париж знаю хорошо и сумею развлечь себя.
Зара не почувствовала восторженной благодарности за это предложение, но тоже спокойно обронила: "Благодарю вас". Тогда Тристрам позвонил и попросил дать им репертуар театров. Спокойно и сухо он выбрал вместе с ней спектакли на каждый вечер и, закурив сигару, направился к двери.
-- Покойной ночи, миледи, -- холодно сказал он и вышел из комнаты.
А Зара продолжала сидеть у стола, бессознательно обрывая лепестки ни в чем неповинной розы; когда же она заметила, что делает, то пришла в ужас.
На следующий день Зара вышла в гостиную только к пяти часам дня, потому что утром горничная сказала ей, что милорд уехал на скачки и оставил для миледи записку. Зара вскрыла ее с неожиданным для нее волнением и прочла:
"Сегодня я не стану надоедать вам, так как еду со старыми знакомыми на скачки. Я сказал им, что вы хотите отдохнуть после путешествия, поскольку нужно же было что-то сказать. К половине восьмого я заказал для нас обед в "Кафе де Пари", а оттуда мы поедем прямо в театр. Если вы захотите как-нибудь изменить эту программу, то поставьте в известность Хиггинса".
Записка даже не была подписана. Таким образом, Заре, по-видимому, можно было больше не опасаться своего мужа -- она могла вздохнуть спокойно. Ей предстоял целый день полнейшего отдыха. Но когда она, позавтракав в одиночестве, написала письма дяде и Мирко, то поймала себя на том, что бесцельно стоит у окна и барабанит пальцами по оконному стеклу, не зная, что делать дальше.
Друзей, с которыми хотелось бы повидаться, у нее в Париже не было, так как когда она жила здесь раньше со своей семьей, то вела очень уединенную жизнь. Но погода стояла хорошая, и следовало бы выйти, только куда -- она не могла решить. Может быть, пойти в Лувр?