-- Какая грустная музыка.
Когда в два часа ночи Тристрам вернулся домой, Зара лежала в постели с открытыми глазами и, услышав его шаги, вдруг сообразила, что все это время думала не о Мирко и его письме, а о Тристраме. Вот теперь он читает свои письма -- у него столько преданных друзей... Затем она услышала стук захлопнувшейся двери, когда Тристрам из гостиной пошел в свою комнату, но дальше уже не слышала ничего, так как ковры заглушали шаги.
Если бы Зара могла видеть, что делалось за запертой дверью, открыло бы это ей глаза и стала бы она счастливее? Трудно сказать. Хиггинс со своей обычной методичностью вытряхивал карманы своего господина, и из одного из них, кроме двух писем и визитных карточек, выпала крошечная шелковая роза, по-видимому, оторвавшаяся от букетика. Когда Тристрам увидел ее, сердце его забилось. Неужели она осталась для того только, чтобы дразнить его и мучить мыслью о том, что могло бы быть?.. И эта мысль снова так потрясла его, что он, чтобы хоть немного справиться со своим волнением, подошел к окну и широко распахнул его. Луна была уже на ущербе, но все-таки светила довольно ярко. Тристрам нагнулся, страстно поцеловал розовый бутон, и слезы обожгли его глаза.
Глава XX
Наконец мучительная неделя окончилась, и супруги могли возвратиться в Англию. Тристрам до самого отъезда вел себя с безразличной вежливостью. Зара могла теперь не бояться какого-либо проявления чувств с его стороны. Он избегал ее общества, насколько это было возможно, а когда становилось невозможно, держался сухо и, казалось, тяготился им.
Зара по-прежнему была холодна, но не из-за надменности или необходимости самозащиты, а оттого, что бессознательно начинала страдать от безразличия Тристрама. Каждый раз, когда она оказывалась рядом с ним, ею овладевало неожиданное и непонятное для нее чувство, и во время частых отлучек Тристрама мысли ее неотступно следовали за ним.
В среду утром, когда супруги уже собрались ехать на вокзал, Заре подали телеграмму, адресованную на имя "баронессы де Танкред". Зара тотчас же догадалась, что она от Мимо и со страхом вскрыла ее. Тристрам, стоявший в это время невдалеке, внизу лестницы, увидел, как она вся напряглась, взяв телеграмму, и как изменилась в лице, прочитав ее.
Мимо сообщал: "Мирко чувствует себя плохо". Зара скомкала голубую бумажку и последовала за своим мужем среди раскланивающихся слуг к ожидавшему их автомобилю. Она настолько овладела собой, что на прощание даже одарила всех провожавших своей чудесной, так редко появляющейся улыбкой. Но когда автомобиль отъехал, она откинулась на спинку сиденья со страдальческим выражением лица. Тристрам не мог спокойно видеть его и, вопреки всему испытывая сочувствие к ней, лихорадочно размышлял. От кого эта телеграмма? Зара, конечно, не скажет ему, да он и не спросит. Но ему было тяжело от сознания, что в его жизни есть такие стороны, о которых он совершенно ничего не знает. И в чем дело на этот раз? Была ли телеграмма от мужчины? Что она сильно взволновала Зару, не было никакого сомнения. Тристраму очень хотелось спросить ее, но ему мешало самолюбие и при таких натянутых отношениях, которые установились между ними, он не считал возможным даже показать, что беспокоится о ней. Тем не менее, он спросил:
-- Вы получили дурные известия?
Зара обернулась к нему, и он понял, что она почти не слышала его.