"Послѣ смерти Будды его послѣдователи въ теченіе ряда столѣтій показывали въ пещерѣ его тѣнь, огромную, страшную тѣнь. Богъ умеръ, но родъ людской таковъ, что еще, можетъ быть, въ теченіе цѣлыхъ тысячелѣтій просуществуютъ пещеры, гдѣ будетъ показываться Его тѣнь. А намъ -- намъ предстоитъ еще побѣдить эту тѣнь", -- такъ говоритъ Ницше въ "Веселой наукѣ". Онъ глубоко прочувствовалъ атеизмъ и, благодаря этому, понялъ глубь религіозности, живучесть ненавистнаго ему христіанства, которое онъ умѣетъ различать по какимъ-то его, такъ сказать, вторичнымъ признакамъ въ различныхъ теологическихъ, моральныхъ переживаніяхъ. Ницше страшно, болѣзненно чутко ощутилъ въ своихъ отрицательно-религіозныхъ настроеніяхъ "тѣнь Бога", скрытое дыханіе христіанства. И она, эта тѣнь, слишкомъ часто властно царитъ тамъ, гдѣ ея не видятъ, не хотятъ видѣть, думая, что убили Бога...
Тѣнь христіанскаго Бога болѣе или менѣе явственно рѣетъ надъ всей исторіей русской литературы, до XIX вѣка включительно. И здѣсь живучесть христіанства сказалась не только въ томъ или иномъ смыслѣ положительныхъ по отношенію къ нему настроеніяхъ славянофильства, Гоголя, Толстого, Достоевскаго или Вл. Соловьева, но и въ отрицающемся духа Христова, повидимому, атеистическомъ и раціонально-позитивномъ западничествѣ, западническомъ народничествѣ. Скорбно-страдальческій, покаянно-мученическій гуманизмъ его, въ сущности, религіозное переживаніе; урѣзанное, зарисованное почти до неузнаваемости, не сознавшее себя, но въ глубоко скрытой основѣ своей чаще всего -- христіанское. Духовное питаніе, берущее скрытое начало въ релиіозно-христіанскомъ источникѣ, здѣсь сильно и обильно. Вся полоса болѣній совѣсти, начиная отъ первоначальнаго своего сантиментально-барскаго зародыша въ Григоровичѣ, въ "Запискахъ охотника" Тургенева, и, пожалуй, и еще болѣе ранняго, въ "Путешествіи изъ Петербурга въ Москву" Радищева, -- и далѣе въ воспаленно-страстныхъ народническихъ настроеніяхъ славянофиловъ, привитыхъ какой-то своеобразной прививкой враждебному имъ народничеству западниковъ, всѣ ученія и теоріи о долгѣ народу, о расплатѣ съ нимъ, объ исторической винѣ и интеллигентскомъ искупленіи ея у Лаврова, Михайловскаго, Толстого и Успенскаго, включительно до сознательно-христіанскаго покаяннаго мистицизма Достоевскаго, все это -- цвѣты христіанскихъ сѣмянъ, все это -- тѣнь раціонально-умерщвляемаго, гонимаго, но тайно могучаго, въ ирраціональности психологическихъ переживаній живого и дѣйственнаго Бога, христіанскаго Бога.
Отсюда въ "практическомъ разумѣ", не въ литературѣ уже, а въ самой жизни -- весь этотъ революціонный романтизмъ отъ Радищева и декабристовъ до народничества и марксизма включительно, сочно пропитанный въ интимности переживаній своихъ сильнымъ ароматомъ христіанскихъ настроеній, моралью христіанства, которой нѣтъ внѣ ея истинныхъ религіозныхъ корней, а они, эти корни, живы и сильны, хотя и сокровенны во мглѣ душевной глуби. И черезъ страшную толщу историческихъ наслоеній и всевозможныхъ засореній проростаетъ эта своеобразная религіозная культура, получается крестъ безъ Христа, христіанство безъ явнаго и сознательнаго религіознаго исповѣданія, но съ тайнымъ религіознымъ оправданіемъ.
Здѣсь настроеніе того непослушнаго сына въ евангельской притчѣ, который сказалъ: "не пойду, но пошелъ на работу отца своего"... Сняли крестъ съ себя, отвернулись въ смѣлости своего земного дерзновенія отъ имени Христа, убоявшись явно-господствующаго исповѣданія Іуды, но пошли на распятіе, гдѣ еще возможно тайное исповѣдованіе разбойника..
И въ силу безконечно сложныхъ историческихъ и психологическихъ преломленій нашъ такъ называемый позитивизмъ глубоко идеалистиченъ, даже мистиченъ въ корняхъ своихъ, въ своемъ скрытомъ лицѣ; раціонализмъ нашъ глубоко ирраціоналенъ, атеизмъ -- безсознательно, тайно религіозенъ... Оттого-то у русскихъ людей, у русскихъ атеистовъ интеллигентовъ часто случается неожиданно быстрое перелицеваніе изъ крайняго, непремѣнно крайняго отрицанія въ крайнее утвержденіе, въ такихъ случаяхъ -- просто воскресаетъ то, что никогда и не умирало, а только пряталось въ стыдѣ и непризнаніи самого себя, своего главнаго...
Сюда же относятся та страстно-напряженная религіозная жажда, которая таится порою въ русскомъ атеизмѣ, та могучая страсть скрытаго религіознаго горѣнія, которая пряталась въ русскомъ нигилизмѣ. Удивительно своеобразно отрицаніе русскаго атеизма. "И не насъ однихъ, -- говоритъ въ "Идіотѣ" Достоевскій, -- а всю Европу дивитъ въ такихъ случаяхъ русская страстность наша; у насъ коль въ католичество перейдетъ, то ужъ непремѣнно іезуитомъ станетъ, да еще изъ самихъ подземныхъ; коль атеистомъ станетъ, то непремѣнно начнетъ требовать искорененія вѣры въ Бога насиліемъ, то есть, стало быть, и мечемъ! Отчего это, отчего разомъ такое изступленіе? Неужто не знаете? отъ того, что онъ отечество нашелъ, которое здѣсь просмотрѣлъ, и обрадовался; берегъ, землю нашелъ и бросился ее цѣловать! Не изъ одного вѣдь тщеславія, не все вѣдь отъ однихъ скверныхъ тщеславныхъ чувствъ происходятъ русскіе атеисты и русскіе іезуиты, а изъ боли духовной, изъ жажды духовной, изъ тоски по высшему дѣлу, по крѣпкому берегу, по родинѣ, въ которую вѣровать перестали, потому что никогда ея и не знали! Атеистомъ же такъ легко сдѣлаться русскому человѣку, легче, чѣмъ всѣмъ остальнымъ во всемъ мірѣ! И наши не просто становятся атеистами, а непремѣнно увѣруютъ въ атеизмъ, какъ бы въ новую вѣру, никакъ и не замѣчая, что увѣровали въ нуль. Такова наша жажда!" Въ страстности отрицанія, въ вѣрѣ атеизма слышится затаенная тяга къ религіи, скрытая власть положительнаго религіознаго исповѣдованія. "Я не могу о другомъ, я всю жизнь объ одномъ. Меня Богъ всю жизнь мучитъ", признается нигилистъ Кириловъ въ "Бѣсахъ" Достоевскаго, и въ этихъ мукахъ Богомъ загорается свѣтъ властныхъ религіозныхъ озареній, тайный зовъ къ Богу... Старецъ Зосима, это художественное воплощеніе христіанскаго сознанія, введеннаго психологическимъ опытомъ Достоевскаго въ кругъ новыхъ религіозныхъ переживаній, этотъ христіанскій старецъ понимаетъ и благословляетъ русскаго атеиста и нигилиста Ивана Карамазова въ его мученіи Богомъ, въ его бореніяхъ со Христомъ. "Идея эта еще не рѣшена въ вашемъ сердцѣ и мучитъ его, -- говоритъ Зосима Карамазову...-- Если не можетъ рѣшиться въ положительную сторону, то никогда не рѣшится и въ отрицательную, сами знаете, это свойство вашего сердца; и въ этомъ вся мука его. Но благодарите Творца, что далъ вамъ сердце высшее, способное такою мукою мучиться "гореяя мудроствовати и горнихъ искати, наше бо жительство на небесѣхъ есть". Дай вамъ Богъ, чтобы рѣшеніе сердца вашего постигло васъ еще здѣсь на землѣ, и да благословитъ Богъ пути ваши!".
Все это свидѣтельствованія религіознаго чутья Достоевскаго, выразительныя свидѣтельствованія. И никто не скажетъ, чтобы Достоевскій слишкомъ былъ расположенъ преувеличивать правду интеллигенціи, но, раскрывая въ своихъ углубленныхъ новымъ психологическимъ и историческимъ опытомъ религіозно-христіанскихъ переживаніяхъ таившуюся въ нихъ "правду о землѣ", онъ всталъ лицомъ къ лицу съ вопросомъ, величайшей важности и величайшей сложности -- съ вопросомъ о правдѣ интеллигенціи, о скрытомъ въ ней религіозно-христіанскомъ питаніи подъ маскою Ногоборца. Онъ ощутилъ это не только на полосѣ положительнаго притяженія въ открытомъ исповѣдываніи Шатова, но и на полюсѣ отрицательныхъ отталкиваній, въ психологіи атеизма и нигилизма. И здѣсь въ полной силѣ выдвигается вопросъ о томъ, что въ русскомъ атеизмѣ отъ богоотступпичества Каина, отъ дерзновенной гордыни Вавилонской башни человѣкобожества и что отъ богоборчества Іакова, боровшагося съ Богомъ въ ночи, не видя лица Его...
Христіанство жило въ литературѣ русской, но сказывалось вторичными признаками нравственной жажды, отсюда тотъ своеобразный "этицизмъ" русской литературы, то учительное, апостольское начало въ ней, на которое всегда много указывалось и что особенно удивляло европейцевъ въ нашей литературѣ. Это все пережитки несознанной до конца религіозности, пережитки христіанскихъ настроеній, живые цвѣты неизжитыхъ еще на нашей жизни и неизживаемыхъ религіозно-христіанскихъ началъ.
Все это имѣетъ прямое отношеніе къ Гаршину. Въ немъ съ особенной силой и правдой сказалось это своеобразное, какъ бы застѣнчиво-прячущееся, затемнѣнное христіанское сознаніе въ русской литературѣ. Гаршинъ не былъ, -- быть можетъ, только не успѣлъ быть, -- первокласснымъ русскимъ писателемъ, чисто литературное значеніе, художественная цѣнность его произведеній преходящи, но самый его мученически-прекрасный ликъ, чарующій душевный образъ, личность мученика правды, генія совѣсти, все это -- слишкомъ значительно и характерно въ извѣстномъ смыслѣ для всей безсознательно христіанской полосы нашей литературы, чтобы его можно было забыть. Нельзя забытъ! Гаршинъ самъ, какъ личность, величайшее художественное твореніе жизни, ея рѣдкій, трагически прекрасный цвѣтокъ. Онъ рѣдкое растеніе, но въ немъ въ крайней формѣ, въ болѣзненно-кричащемъ заостреніи сказалось то, что велико и сильно въ самой глубинѣ, что живетъ въ самомъ существѣ нашего почти всеобщаго сознанія, въ немъ сказалась властно затягивающая, тайно влекущая, живая глубь покаянныхъ настроеній, какого-то стыда за жизнь, какой-то тончайшей совѣстливости, остраго сознанія неизбывной вины существованія, то же тяготѣніе къ страдальческому вѣнцу мученичества, къ Голгофѣ подвижничества, къ расплатѣ за вѣковѣчный, въ вѣкахъ растущій грѣхъ соціальныхъ противорѣчій, къ преодолѣнію ихъ на крестѣ дѣйственныхъ страдальческихъ усилій борьбы... Подъ болѣніями и томленіями Гаршина невидимо шевелится власть христіански-трагическаго, самораспинающаго отношенія къ міру...
I.