Усталъ, переутомился, отравился культурный человѣкъ гипертрофіей своего собственнаго интеллекта, создавшаго громаду -- цивилизаціи, науки, знанія, и, испугавшись имъ же самимъ нагроможденнаго колоссальнаго зданія прогресса, рѣшилъ бѣжать назадъ, на вольную волю непосредственной стихіи. Но, разучившись дышать этой атмосферой непосредственности, не въ состояніи вернуться назадъ, -- отрицаетъ самого себя ради недосягаемо прекраснаго далека, безвозвратно ушедшаго въ глубину сѣдой старины.
Въ неугомонномъ стремленіи утолить нравственныя алканія, рѣшить проблему личности, хотя бы цѣной утраты сознанія и отказа отъ человѣчности, Горькій безъ остатка расплавляетъ проблему общества.
У Успенскаго широкая постановка нравственной проблемы не затемняетъ собой общественнаго вопроса. Въ требованіи со стороны интеллигента, призваннаго дѣлать "народное дѣло", внутренней цѣлостности, гармоніи съ самимъ собой -- вопросъ исканія "настоящаго дѣла" поставленъ Успенскимъ во всей его сложности. Проблема личной нравственности и личнаго совершенствованія синтетически сочетается здѣсь съ соціальной проблемой. Общественная дѣятельность интеллигента не разсматривается Успенскимъ исключительно только съ точки зрѣнія ея объективаціи въ общественномъ дѣлѣ; кромѣ внѣшней полезности и общественной цѣлесообразности дѣла, его не менѣе интересовалъ и собственный внутренній міръ дѣятеля, его личное нравственное состояніе. Успенскій не былъ доктринеромъ общественнаго вопроса, невидѣвшимъ за нимъ нравственной проблемы личности, ищущей внутренняго смысла и душевнаго равновѣсія. Онъ глубоко понималъ неустранимую живую психологическую связь проблемы личности и общества, а потому требовалъ, чтобы "народное дѣло" дѣлалось интеллигенціей не въ изнурительномъ разладѣ съ собой, не съ надрывомъ или надсадой воли подъ тяжестью обязательности долга или принудительности со стороны "гуманства мыслей". Повсюду вскрывая расколотость, вывихнутость и внутреннюю противорѣчивость интеллигентскаго "сованія" въ народное дѣло, Успенскій призывалъ къ такому вмѣшательству въ это трудное и отвѣтственное дѣло, которое, давая внѣшній объективный результатъ, реализированный въ общественной полезности, вмѣстѣ съ тѣмъ было бы проникнуто внутренней гармоніей долга, воли и поведенія. Онъ хотѣлъ, чтобы и на общественномъ поприщѣ интеллигентъ сохранялъ бы душевное равновѣсіе, оставался бы всегда въ полномъ согласіи съ своей собственной внутренней правдой, былъ бы самимъ собой, именно въ томъ смыслѣ, какъ понимаютъ стремленіе "быть самимъ собой" такіе сторонники исключительно индивидуальной морали, какъ Толстой и Ибсенъ.
Для нихъ "быть самимъ собой" значитъ чаще всего уйти въ глубь себя, построить келью подъ елью, или подъ сѣнью сладостной душевнаго спокойствія и равновѣсія на маломъ личномъ, заниматься внутреннимъ совершенствованіемъ своей нравственной личности. Здѣсь то же мѣщанское счастье скромнаго героя Помяловскаго Молотова, только преподносится съ помпой, брызги отъ которой летятъ на весь цивилизованный міръ.
Съ той же цѣлью обрѣсти миръ и равновѣсіе на своемъ личномъ Л. Толстой бросилъ курить, шилъ сапоги, носилъ блузу, пахалъ землю и обличалъ цивилизацію. "Рѣшивъ, такимъ образомъ, для себя страшный вопросъ, который стоитъ передъ всѣмъ міромъ" {Слова Н. К. Михайловскаго.}, Толстой полагаетъ, что прочее само собой "приложится". Царство Божіе внутри насъ, поэтому стоитъ лишь рѣшить проблему личности, пріобрѣсти душевное равновѣсіе, стать самимъ собой и общественный вопросъ рѣшенъ.
Толстой не видитъ самостоятельности проблемы общества, просто просматриваетъ ее за проблемой личной нравственности и личнаго совершенствованія. Почти такъ же и Ибсенъ заслоняетъ соціальный вопросъ проблемой личности; стремленіемъ къ внутренней правдѣ и личному совершенствованію для него перерождается и обширный внѣшній міръ со всей сложностью соціальныхъ противорѣчій. Чтобы быть въ согласіи съ собой, герои Толстого и Ибсена бѣгутъ прочь отъ грѣшной, полной вопіющихъ противорѣчій и мучительной дисгармоніи общественной жизни, отъ міра цивилизаціи и вообще отъ искусственныхъ, выдуманныхъ условій въ міръ внутренней правды, гармоніи съ собой и безъискусственной природы.
Общественное дѣло представляется имъ ложнымъ въ самой своей основѣ, правдива только личность.
Герои послѣдней драмы Ибсена, Маня и Ульхгеймъ, съ одной стороны, Неклюдовъ въ Толстовскомъ "Воскресеніи", съ другой, несмотря на свое видимое различіе, одинаково обрѣтаютъ обѣтованную гармонію внутренней правды въ отмежованномъ ими себѣ районѣ жизни, успокаиваются въ безмятежной увѣренности, что прочее приложится, соціальные и историческіе недуги излѣчатся просто дыханіемъ личной правды птицеобразной Майи, истребителя медвѣдей Ульхгейма и покаявшагося барина Неклюдова.
"Стоящій передъ всѣмъ міромъ вопросъ рѣшенъ для себя", проблема общества цѣликомъ поглощена проблемой личности, общественное зло безъ остатка растворяется въ личномъ самосовершенствованіи...
Успенскій высоко поднялся надъ этой точкой зрѣнія однобокаго этическаго индивидуализма, въ сущности, въ конечномъ счетѣ отрицающей и самое общественное дѣло и самый общественный вопросъ. Онъ стремился сочетать личную и общественную проблему въ нѣчто единое, а потому съ удивительной глубиной своего анализа вскрывалъ вездѣ, гдѣ только встрѣчалъ "расколотость между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ", разладъ между долгомъ, волей и дѣломъ личности...